Читать онлайн Сергей Тараненко - Заводные Сказки

В доме прабабушки Веры было трое часов, и все врали по-разному.

Кухонные спешили. Они висели над дверью, круглые и жёлтые, как блин, и торопили всех: пять минут в час, тридцать минут в неделю. К августу они уходили в будущее так далеко, что мама Ольга махнула рукой и стала жить по телефону.

Часы в горнице отставали. Большие, в деревянном ящике, с гирями на цепях, они шли, только если их подтолкнуть, и всё время как будто оглядывались.

А третьи часы стояли в чулане, на боку, без стекла, и не шли вовсе. Прабабушка Вера не разрешала их выбрасывать.

— Пусть лежат, — говорила она. — Они отдыхают.

Тим считал, что дом надо было продать ещё позапрошлым летом. Он так и сказал — в машине, на сто двадцатом километре, глядя в окно на бесконечный ольшаник:

— Его надо было продать. Тут даже интернета нет.

— Есть, — сказала мама. — У колодца ловит.

— У колодца, — повторил Тим таким голосом, что мама минуты три молчала.

Асе было одиннадцать, и она умела слышать, когда взрослый молчит громко. Она подняла голову от книжки и посмотрела на затылок брата. Затылок был стриженый, упрямый и совсем не такой, как год назад. Год назад Тим сам возил их тут на велосипеде через поле, на дальний омут, — её на раме, Лёвку в рюкзаке за спиной — и говорил, что у прабабушкиного дома самая правильная в мире крыша, потому что по ней слышно дождь.

Теперь Тим говорил про интернет.

Лёвка спал, приоткрыв рот, и во сне держал в кулаке отвёртку. Отвёртку он взял из дома и никому не отдавал уже вторые сутки. Лёвке было шесть, и он твёрдо знал, что в дороге может пригодиться всё.

Дом стоял боком к реке, вросший в землю на два венца, и пах, как всегда: сушёными яблоками, керосином и немножко пылью, но пылью хорошей, домашней, которая садится ровным слоем и никому не мешает.

Прабабушка Вера ждала на крыльце. Она была очень маленькая — с годами она сделалась ниже Аси, — и очень прямая, и держалась за перила так, как держатся за поручень в трамвае: не потому что падаешь, а потому что положено.

— Приехали, — сказала она.

И заплакала, и тут же рассердилась на себя, и вытерла глаза ладонью, и стала совершенно спокойной.

— Тимофей, — сказала она, — ты стал длинный. Ася, ты стала похожа на мою маму. Лев, у тебя в руке отвёртка. Молодец.

Лёвка серьёзно кивнул. Он единственный из всех троих понял её правильно.

Первые три дня прошли как всегда: река, крапива, велосипед с восьмёркой, банка с малиной, комары, ссора из-за наушников. Мама Ольга разбирала бумаги — старые, жёлтые, с печатями, — и вздыхала, и потом уходила курить за баню, хотя бросила восемь лет назад. Прабабушка Вера сидела в горнице и путала дни. Иногда она называла Асю Наташей. Один раз назвала Тима — Матвеем и сама же испугалась.

А на четвёртый день пошёл дождь, и мама сказала:

— Раз всё равно сидите — разберите чердак.

На чердак вела лестница из чулана, и по этой лестнице поднимался столб света — тонкий, желтоватый, весь в летающей крупе. Наверху было низко, жарко и великолепно.

Там стояли лыжи без палок. Стеклянная банка с пуговицами — три килограмма пуговиц, если не больше. Швейная машинка без иглы, с ножным приводом, похожая на маленького чёрного зверя, который сел и задумался. Ящик с ёлочными игрушками, завёрнутыми в газету сорок какого-то года. Гипсовый бюст неизвестного мужчины, аккуратно накрытый вязаной шапкой, — вероятно, чтобы не простыл.

И сундук.

Сундук был обит жестью, жесть местами прогнила и висела кружевом. Тим поддел крышку — та поднялась легко, как будто её открывали часто.

Внутри лежало сложенное покрывало, под ним — коробка из-под ботинок, перевязанная бечёвкой, а в коробке — тетрадь.

Толстая конторская тетрадь в коленкоровом переплёте, когда-то, наверное, тёмно-зелёном, а теперь цвета старого мха. Углы обтрёпаны до картона. По корешку — трещина, и её кто-то давным-давно заклеил полоской ткани в мелкий цветочек, и стежки на этой полоске были кривые, крупные, детские.

Тетрадь была застёгнута.

Не на замок — на маленькую жестяную задвижку, вроде тех, что бывают на сундучках. А к задвижке, на суровой нитке, был привязан ключ.

Не дверной. Крохотный, латунный, с квадратной дырочкой вместо бородки — такими когда-то заводили часы и музыкальные шкатулки.

— Дай, — сказал Лёвка и потянулся.

— Погоди.

Ася взяла тетрадь обеими руками. Она была тяжёлая — гораздо тяжелее, чем должна быть тетрадь. Она отодвинула задвижку.

На первой странице, вверху, крупно, химическим карандашом — тем самым, который надо было слюнявить и который оставлял на губах фиолетовые следы, — было написано:

«Сказки, которые я рассказал детям. Записываю, чтобы не забыть. 14 сентября 1936 г. М. Кожин»

А ниже, помельче, другим наклоном, будто он приписал это уже потом, в другой вечер:

«Веруша сказала: „Запиши, а то завтра будет другая“. Записываю. Она права».

Под надписью был рисунок.

Рисунок был неумелый и совершенно живой. Затон, камыши, мостки. У мостков — рыба. Рыба была нарисована как чертёж: с раскроем, со швом по хребту, с заклёпками вдоль брюха. А на боку у неё, там, где у обычной плотвы просто бок, был квадратный паз.

Под рыбой стояла подпись:

«Плотвица Жуля. Заводится с четверти оборота. Больше не надо — лопнет от радости».

Ася подняла голову. В чердачном свете висела пыль, и было слышно, как по крыше идёт дождь — тот самый, правильный, из-за которого стоило иметь этот дом.

— Тим, — сказала она. — Иди сюда.

— Я занят, — сказал Тим, не оборачиваясь. Он сидел на корточках у слухового окна и держал телефон в вытянутой руке, ловя одну палочку.

— Тим. Тут наш прапрадед.

Тим не обернулся.

Он обернулся через минуту.

Это было в тридцать шестом, и Веруше было три года, и она болела.

Ничего страшного — ухо, — но ухо болело так, что весь мир сузился до одной горячей точки за левой щекой, и Веруша выла тонко и безнадёжно, как воет чайник, если про него забыли.

Отец пришёл с завода поздно. Он ещё пах цехом — маслом, металлической стружкой и морозом, — и мать зашипела на него от печки: не садись к ней в спецовке. Но он всё-таки сел на край кровати, прямо в спецовке, и положил ладонь Веруше на щёку.

Ладонь была большая, шершавая и холодная с улицы.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе сегодня одну штуку расскажу. Только ты не перебивай, а то я собьюсь, я первый раз рассказываю.

— Я не буду, — сказала Веруша и всхлипнула.

— Значит, так. У нас за огородом, где ты в прошлом году ботинок утопила, — есть затон.

— Знаю.

— Ты уже перебиваешь.

— Я больше не буду.

— Так вот. В том затоне живёт плотва. Только не простая, а жестяная.

Веруша перестала выть — не потому, что перестало болеть, а потому что стало интересно.

— Почему жестяная?

— Потому что там воду глубоко под землёй качает родник, а родник холодный, и от него всё, что в затоне живёт, потихоньку делается железным. Это как ржавчина, только наоборот. Ржавчина железо съедает, а этот родник — наращивает. Понимаешь?

— Нет.

— И я не понимаю, — согласился отец. — Но так есть. И живёт там плотвица. Зовут Жуля.

— Почему Жуля?

— Потому что жулит. Слушай дальше. У Жули на боку — паз, квадратная дырочка. И каждое утро её надо заводить.

— Кто заводит?

— В том-то и дело, — сказал отец. — Она сама себя завести не может. Никто в тех местах не может завести себя сам, — вот такое там правило. Хочешь жить — найди, кто тебя заведёт. И сам заведи кого-нибудь. Иначе к вечеру встанешь.

— И умрёшь?

— Не умрёшь. Затихнешь. Это хуже.

Веруша полежала, подумала.

— А кто заводит Жулю?

— Дед один. Причальный Дед. Он, вообще-то, столб. Его вбили в дно, когда мостки строили, и он с тех пор там стоит и всё видит. Разговаривает скрипом. И у него в верхушке трещина, а в трещине лежит ключ — вот такой, — отец показал на пальцах, — маленький, латунный. Каждое утро Жуля подплывает к столбу, поворачивается к нему боком, и дед её заводит. Четверть оборота — и хватит. Больше нельзя.

— Почему нельзя?

— Лопнет от радости.

Веруша засмеялась. Ухо кольнуло, но уже не так страшно.

— А кто заводит деда?

Отец помолчал. За печкой стучала мать, гремела крышками; в окне было темно и мело.

— А деда заводит Жуля, — сказал он. — Тычется носом в паз и толкает. Она сильная, хоть и маленькая. Так они друг друга и держат уже, наверное, сто лет: он её утром, она его вечером. И пока они это делают — затон живой, и камыши играют, и стрекозы летают.

— А если один забудет?

— Тогда второй встанет, — сказал отец. — А потом и первый. Потому что заводить-то станет некому.

Веруша уснула на этом месте.

Утром она проснулась здоровая и злая, и первым делом потребовала продолжения. Отец был на смене. Мать сказала: вечером. Вечером Веруша вцепилась в отца, едва он снял сапоги, и потребовала: про Жулю.

— Про Жулю я вчера рассказал, — сказал отец.

— Ещё!

И вот тут началось.

Потому что «ещё» — самое опасное слово на свете. Взрослому кажется, что он рассказал сказку и на этом дело кончилось. А на самом деле он открыл дверь и теперь обязан идти дальше. Каждый вечер — дальше. Каждый вечер — новую.

Матвей Ильич Кожин был человек не то чтобы очень образованный. Семь классов, ремесленное, инструментальный цех. Но он был слесарь-инструментальщик, а это особая порода: такой человек, увидев любую вещь, сразу видит, из чего она сделана и как её разобрать. Он и мир так видел.

Поэтому мир, который он придумывал, получился весь на резьбе и на шпонках.

К зиме тридцать шестого в затоне завёлся не только Причальный Дед, но и камыши, которые были на самом деле трубами органа, и стрекозы на подшипниках, и колобок, который катился не сам по себе, а по подшипниковой дорожке и потому не мог свернуть, и оттого-то, бедняга, всё время попадал в неприятности. К весне тридцать седьмого появилось Часоборье — лес, где деревья тикают, а шестерни висят на ветках и к осени наливаются. Летом тридцать седьмого — Игольное царство, целиком выросшее из материнской шкатулки, потому что шкатулку однажды опрокинули и катушки раскатились по всей избе, и Веруша ползала за ними до самой ночи.

Но всё это уцелело только потому, что ещё в сентябре тридцать шестого, в самом начале, Веруша сказала: «Запиши».

И он записал.

Он купил в потребкооперации конторскую тетрадь в коленкоровом переплёте — толстую, на четыреста листов, разлинованную в клетку, с полями для граф. Такие тетради заводили под учёт инструмента. Он завёл её под учёт сказок.

Писал он коряво и медленно, ставил точки не там, где надо, и пропускал запятые. Зато рисовал — хорошо. Не красиво, а понятно: как чертят в цехе, когда объясняют напарнику. У него всякая тварь была нарисована в разрезе, с выносками и подписями:

«Стрекоза. Опора — два подшипника, скольжение. Крыло — слюда, натянуто на проволоку. Заводить нельзя — сама берёт от солнца».

«Колобок. Ходовая — по жёлобу. Сойти с жёлоба не может. Оттого и характер».

Иногда рядом с чертежом появлялась короткая приписка, будто он спорил сам с собой:

«Гриша спросил, больно ли Жуле, когда заводят. Сказал — нет, приятно. Подумал: а вдруг всё-таки больно. Надо будет спросить у неё».