Читать онлайн Ирина Привалова - Земные боги. История нарциссизма

Труднее всего рассказывать о том, чему никогда не приходилось происходить.

Мы привыкли думать, что любая история начинается с события: сначала первый вдох, первый свет, первое движение — и только потом рассказ. Наш язык иначе почти не умеет.

Но есть истории, к которым этот способ неприменим. Тогда не было ни времени, чтобы сказать «до», ни пространства, чтобы сказать «вне», ни кого-то, кто мог бы сказать «она».

Мы называем это Полнотой.

Слово «Бог» сразу подставляет лицо. «Источник» звучит так, будто из него уже что-то течёт. «Абсолют» топит в себе всякую жизнь. Ни одно не годится.

Она просто была.

Воображение тут же пытается что-нибудь представить: сияние, океан света, тишину. Но всякий образ уже содержит наблюдателя — того, кто смотрит, и то, на что он смотрит, а между ними всегда есть расстояние. Расстояние — это уже разделение.

Здесь его ещё не было.

Ближе всего к этому, наверное, то мгновение, когда просыпаешься в незнакомом доме и первые секунды не понимаешь, где находишься. Оно исчезает почти сразу: сознание торопится назвать мир и вспомнить себя. Но пока оно длится, там ещё никто не спрашивает:

— Кто я?

Этот вопрос однажды изменит всё. Но задать его пока некому: нет того, кто мог бы отделить себя от ответа.

Счастья здесь не было — как не было покоя, любви и света. Все эти слова родятся позже, когда станет возможным отличать одно от другого. А отличать было нечего.

И всё же перемену однажды можно было бы не столько увидеть, сколько почувствовать. Как чувствуется приближение весны, когда снег лежит так же глубоко, как неделю назад: воздух холодный, деревья неподвижны, небо вчерашнее. Никто не может сказать, в какой день она начинается.

Полнота достигла предела того, чем могла быть, не узнавая себя. Нехватка и одиночество — слова того, кто уже знает другого; другого не существовало, но сам предел существовал.

Точнее всего это назвать созреванием. Яблоко не становится менее верным дереву, когда в нём начинает наливаться сок. Так впервые обозначилось то, для чего позже появится слово «направление». Пока — в никуда: самого слова «к» ещё не существовало.

И где-то внутри этой едва наметившейся возможности что-то — ещё не «кто-то» — уже смотрело. Не на предмет и не из точки, которую можно было бы обозначить. Просто смотрело, потому что смотреть оказалось первым действием, ставшим возможным тогда, когда всё остальное ещё оставалось невозможным.

*

Раздался звонок — резкий, неуместный.

Она вздрогнула и медленно отложила листы.

Комната показалась слишком реальной.

Поднявшись, она на секунду прислонилась лбом к прохладной двери, собираясь с мыслями, и только потом открыла.

— Проходите.

Мужчина вошёл, снял куртку и сел в знакомое кресло.

*

Различие не обязательно означает разделение. Это самое важное. Белый свет уже хранит в себе все цвета, хотя глаз ещё не разложил его на спектр. Различие не разрушает целое — оно делает целое узнаваемым.

Именно это стало возможным внутри Полноты: нечто стало различимым, ещё не став различённым. Между этими двумя состояниями лежит почти вся будущая история.

Взгляд, о котором шла речь, по-прежнему не находил опоры: всё вокруг оставалось тем же, чем было всегда. И всё же сама попытка её найти впервые создавала то, чего раньше не существовало.

Границу.

Не в пространстве — пространства всё ещё не было. Граница возникла в самом акте различения, как тень, которую отбрасывает направленность взгляда. Всё, что оказалось не тем, на что он был направлен, стало другим — просто потому, что у мира появилась точка, из которой можно было сказать: это не то, на что я смотрю.

Так родилось не-я.

Оно не имело ни цвета, ни формы, ни имени. Только сам факт: теперь существовало нечто, не являющееся этой точкой зрения.

Но смотреть и не возвращаться к себе означало рано или поздно снова раствориться в Полноте, как круг на воде становится снова водой. Нужна была нить, за которую взгляд мог бы держаться, чтобы не потеряться в собственном смотрении. Тогда это ещё не было именем — скорее способом находить дорогу обратно к себе.

И тогда мир, до сих пор неделимый, раскололся надвое. Не по привычным линиям добра и зла, света и тьмы. Разделение прошло между смотрящим и тем, на что смотрят, между тем, кто мог теперь вернуться к себе, и всем остальным, что этим «собой» не было.

Мир стал двойственным.

*

Когда она подняла голову, за окном уже темнело. Настольная лампа освещала только стол и её руки, а в глазах стоял туман от долгого чтения. Она машинально посмотрела на привычные часы на стене. Каждый день она сверялась с ними десятки раз, даже не замечая этого движения.

Половина пятого.

Она нахмурилась. Ещё недавно было начало третьего. Она несколько раз моргнула, надеясь, что цифры просто расплылись от усталости, но часы не изменились. Получалось, что два часа куда-то исчезли.

Она никогда не читала так долго чужие записи: обычно нескольких страниц хватало, чтобы понять, стоит ли продолжать. Она снова посмотрела на лежавшие перед ней листы. Старые копии, местами почти нечитаемые, без начала и конца. Ничего особенного.

Почему тогда она не отложила их раньше?

Мысль так и не оформилась. Она выровняла страницы, постучав их краем о стол, как делала всегда с бумагами, и убрала в папку. Через минуту она уже ставила чайник, открывала окно, проверяла расписание — всё как каждый день.

Но, закрывая окно, она вдруг задержалась у стекла.

По двору шли двое: мужчина под зонтом и девочка лет четырёх в жёлтом дождевике. Девочка отстала, разглядывая что-то на мокром асфальте, а потом, не оборачиваясь и не поднимая головы, протянула руку в сторону — просто в воздух, туда, где, как она знала, будет чужая ладонь.

Ладонь оказалась там.

В этом движении была такая полная уверенность в другом человеке, что женщина у окна невольно задержала взгляд.

Она закрыла окно, но мысль о девочке не осталась с ней. Вместо неё рядом с сознанием появилось какое-то слово, которое никак не удавалось вспомнить. Не мысль, не образ — именно слово. Оно почти возникло, задержалось где-то на границе памяти и исчезло прежде, чем она успела его ухватить.

Ещё немного постояв, прислушиваясь скорее к себе, чем к тишине кабинета, она покачала головой.

— Устала, — сказала она вслух.

Это объяснение её вполне устроило.

*

Через несколько минут в дверь постучали.

Игорь сел на своё обычное место и машинально поправил рукав пиджака.

— Как прошла неделя? — спросила она.

— Нормально. — Он усмехнулся, будто сам не очень поверил своему ответу. — Много работы. Сделка одна… В общем, не буду грузить деталями, но три дня почти не спал.

— Совсем не спали?

— Часа по три. Может, четыре. Мне вообще не особо нужен сон. Организм привык.

Она не стала спорить и спросила:

— Что мешает уснуть, когда всё-таки ложитесь?

Игорь на секунду задумался.

— Голова не выключается. Прокручиваю варианты: что сказать завтра, как ответить, если он предложит другие условия. — Он снова усмехнулся. — Наверное, звучит как одержимость.

— А если бы вы просто перестали думать об этом на пару часов?

— Тогда я потеряю преимущество.

Она записала в блокнот не столько сами слова, сколько ту уверенность, с какой он их произнёс. В его ответе не было сомнения: возможность на несколько часов отпустить происходящее даже не рассматривалась.

Дальше он говорил про офис, про партнёра, который передумал по условиям, про менеджера, которого пришлось отчитать при всех. Голос звучал ровно и деловито; ни разу он не сбился и не замолчал посреди фразы.