Читать онлайн Анна Скибина - Живая надежда

За густым серым туманом, по ту сторону леса, где деревья росли так близко друг к другу, что их кроны сплетались в сплошной чёрный купол, лежала деревня. Она пряталась от мира, словно стыдясь своего существования, прижавшись к берегу бурной реки, которая никогда не спала.

Река ревела днём и ночью. Она била о камни с такой силой, что брызги долетали до первых изб, оседая на бревенчатых стенах мелкой, холодной росой. Говорили, что река помнит всё. Что она уносит в своих водах не только ил и ветки, но и души тех, кто не смог найти покой. Говорили, что если прислушаться — а прислушиваться умели немногие — можно услышать, как она шепчет имена утопленников.

Туманный лес стоял стеной. Никто не знал, что там, за этой стеной из переплетённых ветвей и вечного тумана. Старожилы поговаривали, что лес живой, что он дышит, что он не любит чужаков. И те немногие, кто осмеливался войти в него, не возвращались. Или возвращались, но уже не такими. С пустыми глазами и шрамами, которые не заживали.

Деревня жила по своим законам, отделённая от всего мира рекой и лесом. Здесь помнили старых богов, здесь знали, как задобрить духов воды и леса, здесь шептали заговоры над колыбелями и над могилами. Здесь верили, что сирота — это дитя, которого боги не благословили, а значит, и счастья ему не будет.

И была среди них одна такая. Девушка, чью мать унесли в ту ночь, когда туман был особенно густым, а река особенно громкой. Унесли те, кто жил в тенях, чьи крылья шелестели, как сухие листья, чьи глаза горели красным в темноте. Мать не вернулась. И девушка осталась одна, с вопросами, на которые никто не хотел отвечать.

Она выросла с этим знанием — что она другая. Что её слух слишком тонок, что её видения слишком ясны, что она слышит то, чего не слышат другие. Старик Переплут сказал, что это дар. Что она должна учиться, что она должна понять, зачем боги дали ей это.

И она училась. Тихо, старательно, впитывая каждое слово, каждый жест, каждый шёпот трав и камней. Она верила, что если станет достаточно сильной, достаточно мудрой, то сможет найти ответы. Сможет найти свою мать. Сможет понять, почему она родилась именно такой.

В тот день деревня готовилась к свадьбе. Большой праздник, который случался раз в несколько лет, когда туман на время отступал, а река становилась чуть тише. Невесту вели к берегу, чтобы пришить к подолу её платья символы чистоты — белые розы, которые росли только в саду Переплута и цвели лишь раз в году.

Девушка стояла в стороне, наблюдая за церемонией. Её пальцы нервно теребили край грубой шерстяной юбки. Она не завидовала невесте. Она знала, что ей никогда не выпадет такая честь. Сирот не брали замуж. Сироты были ненужными, как старые вещи, которые хранят только потому, что выбросить жалко.

И вдруг она услышала.

Сквозь шум реки, сквозь голоса толпы, сквозь треск костров — она услышала стон. Тихий, надломленный, но такой ясный, словно человек лежал прямо рядом с ней.

Она повернула голову к реке. Там, где бурный поток бился о камни, что-то белело. Что-то, что не было ни пеной, ни веткой, ни камнем.

Её сердце пропустило удар. Ноги сами понесли её вперёд, прочь от свадьбы, прочь от толпы, к берегу, где вода выплёвывала на песок то, что забирала у леса.

Она не знала ещё, что этот момент изменит всё. Что белый, как снег, с лицом, разделённым надвое, он перевернёт её мир. Что его запах, его голос, его прикосновения разбудят в ней то, о чём она даже не подозревала.

Она бежала, прижимая к груди подол платья, и ветер трепал её тяжёлые тёмные кудри. Река ревела, туман клубился за спиной, и где-то там, в туманном лесу, просыпалось что-то древнее и голодное.

Но она ещё не знала. Она просто бежала к нему.

А за поворотом тропы, у самой кромки леса, стоял старик с посохом. Он не смотрел на реку. Он смотрел на неё. И в его серых, мутных глазах было что-то, чего не было ни у кого в деревне.

Ожидание.

Он ждал семнадцать лет. И сегодня — дождался.

Август 1784 года.

Воздух в тот вечер был тяжёлым и душным, как перед грозой, хотя небо оставалось безоблачным. Жара стояла неестественная, удушающая, и даже река, обычно шумная и бурная, казалась вялой и сонной. Туман, который по вечерам стелился над водой, пах не тиной и водорослями, а чем-то сладковатым и тревожным — как увядающие цветы на кладбище.

Она бежала, не чувствуя ног. Камни под ногами были холодными и скользкими от брызг, но она не замедлялась. Толпа осталась позади, голоса свадьбы растворились в реве реки.

Беги. Беги быстрее. Что-то не так. Что-то случилось.

Когда она выбежала на берег, ветер ударил в лицо, пахнущий водой и тиной. И там, среди пены и обломков веток, которые река выплёвывала на песок, она увидела его. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, словно сломанная кукла. Его одежда — то, что от неё осталось — была разорвана в клочья и пропитана водой. Волосы, мокрые и спутанные, прилипли к шее.

Она замерла на мгновение, не в силах пошевелиться. Сердце упало куда-то в живот, холодный пот выступил на спине.

Мёртвый. Он мёртвый. Не подходи. Беги.

Но ноги несли её вперёд. Сами. Словно кто-то тянул её за невидимую нить, привязанную к груди.

Что-то в нём было... неправильным. Слишком неподвижным. Слишком красивым для этого мира.

Но потом она услышала его дыхание. Тихое, хриплое, прерывистое.

Живой. Он живой.

Она бросилась к нему, опускаясь на колени в мокрый песок. Её пальцы коснулись его плеча, чтобы перевернуть его, и она ахнула. Его кожа была тёплой — не ледяной, как она ожидала. Тёплой и живой, и на ней проступали багровые синяки и ссадины.

— Эй, — она трясла его за плечо, но он не реагировал. — Эй, ты меня слышишь?

Его голова безжизненно качнулась. Глаза оставались закрытыми.

Она оглянулась. Деревня была далеко, за поворотом реки. Никто не видел, как она бежала сюда. Никто не знал, что она нашла.

Если я позову помощь, его заберут. Его бросят в реку обратно или сожгут как проклятого.

Она знала, как деревня относится к чужакам. К тем, кто приходит из туманного леса. К тем, кто не похож на них. Она сама была сиротой, она знала, что значит быть чужой.

Она не могла позволить этому случиться. Не с ним. Почему — она не знала. Но знала точно: не могла.

Ей пришлось тащить его. Его тело было тяжёлым, неестественно тяжёлым для такого худощавого сложения, но она чувствовала в себе силу, которую не могла объяснить. Её мышцы горели, ноги скользили по камням, но она тащила его, шаг за шагом, прочь от реки, к тропе, ведущей к её дому на окраине деревни.

Ещё шаг. Ещё один. Только не останавливайся. Если остановишься — не поднимешь.

Его рука лежала у неё на плечах, и она чувствовала, какая она тяжёлая — как бревно, как мокрая земля. Но ноги держали. Почему ноги держали?

Она не понимала. Не тогда.

До того, как она закрыла дверь, соседки успели сказать ей три вещи.

Они стояли на тропе — три женщины, с вёдрами и коромыслами, которые они так и не опустили на землю. Они смотрели мимо неё, в полутьму двора, где на траве лежал он.

— Река выносит мертвецов, — сказала первая. Громко, так, чтобы слышали все.

— Мертвеца нельзя нести в дом, — сказала вторая. Она перекрестилась — быстро, как будто обожглась.

— Сироте всё равно нечем его кормить, — сказала третья, и в её голосе было не зло, а что-то хуже. Уверенность.

Она не ответила. Она просто взяла его под руки — и потянула.

Позже, вспоминая этот момент, она не смогла бы объяснить, как у неё получилось. Он был тяжёлым, высоким, с широкими плечами, а дорога от кромки воды до её дома шла в гору. Она помнила только холод воды по колено, песок в сандалиях и то, как его голова качалась у неё на плече, будто у большой сломанной куклы.

А ещё — как легко она его подняла.

Это невозможно. Он весит как два таких, как я. Но я подняла. Как?

Этого она не поняла. Не тогда.

Теперь он лежал на её кровати, занимая почти всё место, и за окном река билась о камни так, будто хотела войти вслед за ним.

Она задвинула засов. Потом, подумав, подперла дверь лавкой.

— Лежи, — сказала она вслух, хотя он не мог слышать.

Она и сама не знала, зачем говорит с ним. Просто в этой комнате до сегодняшнего вечера всегда было тихо. Слишком тихо. А сейчас в ней был он — и тишина стала другой. Живой.

Свеча на столе горела неровно. Она подошла к очагу, подкинула щепу, сняла с гвоздя нож и вернулась.

Устроилась на краю кровати, боком к нему, подогнув под себя ногу. Матрас из мешковины прогнулся, и ей пришлось слегка наклониться вперед, чтобы дотянуться.

Рубаха была не просто мокрая — она висела клочьями. Ткань намертво прилипла к спине, а там, где он ударился о камни, края разрывов впились в кожу.

Она провела пальцем вдоль шва, ища, где резать. Её пальцы дрожали — не от холода.

Я раздеваю незнакомого мужчину. Я. Девятнадцать лет. Никогда. Никогда.

— Больно будет, — прошептала. — Но иначе нельзя.

Нож пошёл вверх, тонкая полоска ткани раскрылась. Дальше она работала медленно: просовывала ладонь под его плечо, приподнимала, ждала, пока он выдохнет, — и он действительно выдохнул, тяжело, со стоном, в самое горло.

Левую руку он не двигал вовсе.

Когда рубашка была снята, она отложила её на пол и долго не могла заставить себя взять полотенце.

Она видела его тело раньше — мужчины в деревне работали: рубили, таскали, бороздили землю. Но это было другое. Под кожей лежали плотные, жёсткие линии мышц, и даже сейчас, безвольный, он был сложен, как зверь на картине Переплута. По рёбрам расползался багровый синяк. На левом плече — глубокая рваная рана, края её побелели от воды.

И кровь. Много чужой крови. Его.

Кто сделал это с тобой? Кто?

Она опустила взгляд на лицо — и замерла.

Кожа была тёплой, смуглой — темнее, чем у неё. Но волосы... Волосы были разными.

Слева — белые, как снег, который здесь выпадал только в самые долгие зимы. Белая бровь. Белые ресницы, длинные и пушистые, как иней на ветках.

Справа — тёмные, почти чёрные, слипшиеся мокрыми прядями. Чёрная бровь. Тёмные густые ресницы.

Как будто кто-то взял две разные головы и слепил их в одну. И не стал прятать шов.

Её собственные волосы — тяжёлые, тёмные, вьющиеся — упали вперёд, когда она наклонилась, и легли ему на грудь. Чёрное на смуглом. Она поймала прядь, убрала за ухо, и пальцы её дрогнули.

Он красивый. Боги, он красивый. Как такое возможно после того, что с ним сделали?

Она была уже не девочка. Девятнадцать зим, и за спиной — ни мужа, ни дома, кроме той избы, что дал ей Переплут, ни будущего, кроме того, что она сама себе вымолила у него. Семнадцать из этих девятнадцати она прожила в этой деревне. Она не помнила ничего другого. Для неё мир — это туман, река и серое небо. Она не знала, что бывает иначе. Не знала, что где-то есть солнце. Не знала, что где-то люди смеются, а не шепчутся. Не знала, что где-то живут.

А он был тёплым. Живым. Настоящим.

Она не знала, почему это чувствует. Но что-то в нём было другое. Не такое, как в деревне. Не такое, как в ней самой.

И ей стало страшно от того, с какой готовностью её рука сама потянулась к его лицу. С какой нежностью. С каким... узнаванием.

Я тебя знаю? Откуда? Я никогда тебя не видела.

Она намочила холст в тазу, добавила отвар коры и зверобоя, отжала.

Наклонилась.

Коснулась раны на ключице.

Он схватил её за запястье.

Она ахнула и непроизвольно подалась вперёд — оказалась над ним, на расстоянии одного дыхания, опираясь ладонью о край кровати рядом с его плечом. Хватка была горячей и железной. Не человечески горячей. Обжигающей.