Читать онлайн Bad Rabbit - Злая мачеха на самом деле устала

Злая мачеха на самом деле устала

Пролог. Последний рабочий день

В кабинете школьного психолога пахло мандаринами и чужими слезами.

Мандарины — потому что ноябрь, и кто-то из третьеклассников забыл на подоконнике сетку с фруктами ещё в понедельник. Слёзы — потому что так пахнет кабинет Элары всегда. Пятнадцать лет работы въедаются в стены, в обивку кресла, в тот самый плед с оленями, который она когда-то купила, чтобы детям было уютнее, а теперь он просто пахнет. Всем. Сразу.

Элара сидела за столом, подперев подбородок рукой, и смотрела на часы. Было без двадцати семь. За окном — темно, мокро, фонарь мигал, как будто тоже устал и хотел домой.

На столе лежала стопка карточек. На каждой — имя, класс, краткое описание проблемы. «Даниэль, 8 лет, агрессивное поведение после развода родителей». «Софи, 14 лет, селфхарм, не хочет, чтобы мать знала». «Адриан, 11 лет, перестал разговаривать после смерти бабушки».

Тридцать две карточки. Тридцать два ребёнка, которым она сегодня, вчера и позавчера объясняла, что их чувства — настоящие, что они не сломаны, что мир не рухнет, если они поплачут.

Она верила в каждое слово. Это и была проблема.

День начался в восемь утра с Даниэля, который швырнул стул в стену и заорал, что ненавидит всех. Элара не моргнула. Она села на пол рядом с ним — не напротив, не над, а рядом, — и сказала: «Знаешь, я тоже иногда хочу швырнуть стул. Особенно по понедельникам.» Даниэль посмотрел на неё подозрительно. «Правда?» — «Правда. Но стулья тяжёлые, а у меня спина болит. Поэтому я просто глубоко дышу.» Он не засмеялся, но стул больше не летал. К концу сессии он сказал, что папа обещал забрать его на выходные и не забрал. В третий раз. Элара кивнула и подумала, что её собственный бывший муж тоже обещал. Не забрать ребёнка — у них не было детей, — а просто позвонить. Не позвонил. В четвёртый раз.

Потом была Софи. Тихая, с длинными рукавами даже в тёплом классе, с глазами, которые смотрели сквозь собеседника, а не на него. Софи сказала: «Мне не больно, когда я это делаю. Мне больно, когда я не делаю.» Элара провела с ней полтора часа вместо положенных сорока минут. Она знала, что не должна так делать. Знала, что это нарушение границ, что она не спасатель, что выгорание начинается именно с таких «ещё чуть-чуть». Но Софи было четырнадцать, и у неё были руки, покрытые шрамами, как карта дорог, по которым никто не хочет ехать. Как Элара могла сказать ей «время вышло»?

Потом Адриан. Молчание. Сорок минут тишины, во время которых Элара просто сидела рядом и рисовала каракули на листке, чтобы мальчик не чувствовал давления. В конце он взял у неё карандаш и нарисовал дом. Без окон. «Это мой дом», — сказал он. И ушёл. Элара смотрела на рисунок ещё десять минут после его ухода. Потом убрала в папку, где уже лежали шестьдесят таких домов.

Телефон зазвонил в 18:42.

Элара посмотрела на экран. Мама.

Она подумала три секунды. Потом нажала «ответить».

— Эллочка, ты опять на работе? — Голос матери был одновременно нежным и колючим, как роза, которую тебе суют в лицо шипами вперёд. — Я звоню в седьмой раз за неделю, и ты ни разу не перезвонила.

— Мам, я на работе.

— В семь вечера? В семь вечера? Эллочка, тебе тридцать восемь. В тридцать восемь я уже родила тебя и твою сестру, закончила курсы кройки и шитья и испекла торт на юбилей отцу. А ты сидишь в школе и слушаешь, как чужие дети жалуются на жизнь. У тебя своей жизни нет.

Элара закрыла глаза. Она знала этот разговор наизусть. Он повторялся с вариациями лет десять. Раньше она спорила. Потом оправдывалась. Сейчас просто ждала паузы, чтобы вставить дежурное «ты права, мам, я постараюсь».

— Я стараюсь, мам.

— Ты стараешься. Знаешь, что говорит твоя сестра? Она говорит, что ты выбрала быть одной. Что тебе так удобнее. Что ты прячешься за чужими проблемами, чтобы не решать свои.

«Твоя сестра» — это Лина, у которой муж, двое детей, дом с газоном и соцсети, полные фотографий завтраков. Лина, которая звонила Эларе раз в полгода, чтобы спросить, не хочет ли она «наконец-то познакомиться с нормальным мужчиной, у Марка есть друг». Лина, которая не знала, что Элара три года назад ходила к психотерапевту сама, потому что однажды ночью не могла перестать плакать в душе и не понимала почему.

— Мам, мне пора. Завтра рано вставать.

— Конечно. Конечно, Эллочка. Ты всегда занята. Мы привыкли.

Щелчок. Тишина.

Элара положила телефон на стол экраном вниз. Потом перевернула его обратно, потому что привычка — страшная сила, и она боялась пропустить сообщение. От кого — она не знала. От всех. Ни от кого.

В 19:03 пришло сообщение от Карлы.

«Эл, прости, я не могу сегодня. У Тома температура, я сижу с ним. Давай на следующей неделе? Обещаю!»

Это был четвёртый перенос за месяц. Элара ответила: «Всё в порядке, не переживай, выздоравливайте!» — и поставила смайлик. Она всегда ставила смайлики. Смайлики — это вежливый способ сказать «я не обижаюсь», даже когда ты обижаешься.

Карла была её лучшей подругой. Единственной, если честно. Они познакомились в университете, двадцать лет назад, и Карла была единственным человеком, с которым Элара могла молчать и не чувствовать неловкости. Но у Карлы была семья, работа, жизнь, которая требовала её целиком. А у Элары была… работа. Которая требовала её целиком. И они обе были заняты, и встречи откладывались, и однажды, Элара знала, они отложатся навсегда, и это будет не трагедия, а просто тихое угасание, как лампочка, которая мигает-мигает и гаснет.

Она открыла чат с Рено. Бывшим мужем. Последнее сообщение — от него, две недели назад: «Элара, юрист говорит, что нам нужно пересмотреть условия раздела имущества. Ты не подписала документы. Это не может висеть вечно.»

Она не ответила. Не потому что злилась — злость давно выгорела, как свеча, которую забыли потушить. А потому что каждый раз, когда она видела его имя, она вспоминала не развод, не ссоры, не то, как он сказал «ты слишком много работаешь, я чувствую себя одиноким в этом браке», — а то, как в первые годы он приносил ей кофе в этот самый кабинет и говорил: «Ты делаешь важное дело, я тобой горжусь.»

Куда делся тот Рено? Куда делась та Элара, которая верила, что можно быть хорошей для всех и при этом не рассыпаться?

В 19:15 она встала, чтобы выключить свет в коридоре, и поймала своё отражение в стекле двери.

Остановилась. Посмотрела.

Женщина в зеркале выглядела… нормально. Не старой, не молодой. Не красивой, не некрасивой. Просто уставшей. Тёмные круги под глазами, которые не брал ни один консилер. Волосы, собранные в пучок, из которого выбивались пряди, как мысли, которые она не успевала додумать. Блузка, которую она надела утром, не глядя, и которая теперь выглядела так, будто её жевали.

«Ты выглядишь как человек, который всё держит на себе, — сказала она отражению. — И знаешь, что будет, если ты отпустишь? Ничего. Мир не рухнет. Просто никто не заметит.»

Отражение не ответило. Оно и не должно было.

В 19:22 она легла на диван.

Тот самый, в углу кабинета, с обивкой цвета пыльной лаванды, на котором дети иногда засыпали после особенно тяжёлых сессий. Диван был коротковат для её роста, и ноги свисали с подлокотника, но ей было всё равно.

Она закрыла глаза.

«Пять минут, — сказала она себе. — Просто пять минут. Потом встану, выключу свет, доеду домой, разогрею суп, позвоню маме, отвечу Рено, напишу Карле, проверю почту, подготовлю материалы на завтра, полью цветы, приму душ, лягу спать, встану в шесть, и всё начнётся сначала.»

Список дел крутился в голове, как карусель, которая не может остановиться. Она попробовала мысленно убрать один пункт. Потом другой. Но каждый пункт был важным, каждый был нужным, каждый был для кого-то, и если она уберёт его — кому-то будет плохо, и этот «кто-то» будет расстроен, и она будет виновата, и…

«Я так устала», — подумала она.

Не вслух. Даже для себя — тихо, как будто боялась, что кто-то услышит и попросит её ещё немного потерпеть.

«Я так устала быть полезной для всех, кроме себя.»

Мысль была не новой. Она приходила к ней годами — в душе, в метро, в три часа ночи, когда она просыпалась от того, что сердце колотилось без причины. Но раньше она отмахивалась. Завтра будет лучше. На следующей неделе отпуску. Когда закончу с этим проектом. Когда Даниэль перестанет швырять стулья. Когда Софи перестанет резать руки. Когда мама перестанет звонить. Когда Рено перестанет требовать. Когда Карла найдёт время. Когда. Когда. Когда.

«Когда» не наступило.

В 19:27 ей стало тяжело дышать.

Не паника — панику она знала, паника была острой и громкой, а это было тихим, как будто кто-то медленно выкручивал громкость её тела. Грудь сдавило. Левая рука онемела. Она подумала: «Странно». Потом: «Наверное, я просто устала». Потом: «Нужно встать».

Она не встала.

Сердце — то самое, которое пятнадцать лет разрывалось между чужими бедами, — сделало последний неровный удар и остановилось. Как часы, которые забыли завести.

Элара не испугалась. Это было самое удивительное. Она ожидала страха, паники, вспышки воспоминаний — всего того, о чём читала в книгах и что описывали её клиенты, пережившие клиническую смерть. Но вместо страха было облегчение. Как будто кто-то наконец-то сказал ей: «Можешь лечь. Тебе больше не нужно вставать.»

Последнее, что она увидела, — потолок кабинета. Белые плитки, одна из них кривая. Она хотела попросить завхоза поправить её ещё в сентябре. Не попросила.

«Ну вот, — подумала она. — Так и останется кривой.»

Потом темнота.

Темнота была не пустой.

Она была плотной, как ткань, как страницы закрытой книги. И в этой темноте был звук — не голос, не шёпот, а что-то между: шелест, скрип пера, хруст бумаги, которую кто-то переворачивает.

А потом — слова. Чёткие, безэмоциональные, как объявление на вокзале:

«Роль свободна. Назначение произведено.»

Элара хотела спросить: «Какая роль? Какое назначение? Я не подавала заявку.»

Но у неё больше не было рта. Не было голоса. Не было тела, которое могло бы устать.

Была только темнота, шелест страниц и ощущение — странное, невозможное, но отчётливое, — что кто-то перелистывает её жизнь, как черновик, который не прошёл редактуру, и ищет место, куда вписать её заново.

«Сюжет запущен. Точка входа: утро. Локация: замок. Роль: антагонист. Статус: активна.»

«Подождите, — подумала Элара, или то, что от неё осталось. — Я не… Я не хочу…»

Но её уже не спрашивали.

Её назначили.

Свет.

Резкий, золотистый, пахнущий воском и чем-то сладким — не мандаринами, нет, чем-то другим, тяжёлым, старинным.

Тело. Её тело? Нет. Чужое. Моложе. Легче. С длинными волосами, которые щекочут шею, и с кольцом на пальце, которое давит, как наручник.

Глаза открылись.

Потолок. Не белые плитки. Балдахин. Шёлк. Золотая вышивка.

И тишина — не та, что в пустом кабинете, а та, что бывает в огромных пустых залах, где эхо ещё не решило, стоит ли ему возвращаться.

Элара — или то, что теперь было Эларой, — моргнула. Посмотрела на свои руки. Чужие руки. Тонкие, бледные, с длинными ногтями, которые она никогда не отращивала.

Посмотрела на пустую половину кровати. На записку на тумбочке. На зеркало в углу комнаты, огромное, в чёрной раме, покрытое тканью.

И подумала — медленно, с той самой усталостью, которая, как оказалось, пережила даже смерть:

«Только не это. Только не снова.»