Читать онлайн Марта Вельская - Звон под водой

В последний раз сестра звонила мне в двенадцать минут четвёртого ночи, а я этот звонок проспала.

С тех пор я не проспала ничего. За год и девять месяцев я ни разу не опоздала ни на смену, ни к маминой таблетке, а будильников у меня стояло три, с разными мелодиями. Первого сентября я проснулась в половине пятого без единого из них и села на шестичасовой автобус до Брода.

Катер к Острову отходил в одиннадцать. Он назывался «Сокол», и название кто-то вывел на борту белой краской от руки, причём хвост у «л» уехал вниз, будто художника толкнули под локоть. Я стояла у сходни с рюкзаком и маминым клетчатым чемоданом, у которого не крутилось одно колесо.

Перевозчик сверял нас по листку, не поднимая глаз. Он был невысокий и сухой, лет шестидесяти с лишним, в брезентовой куртке, с распухшими костяшками пальцев. Шестеро первокурсников называли фамилии бодро, он ставил галочки и говорил «проходи». На моей фамилии карандаш остановился.

— Ремезова? — переспросил он.

— Ремезова, — сказала я.

Он посмотрел на меня впервые за всё время, так долго, что парень за моей спиной кашлянул. Потом поставил галочку и сказал «проходи», как всем.

Водохранилище за Бродом раскрылось, широкое и серое, с далёким берегом, похожим на карандашную линию. Ветер пах мокрой травой и соляркой. Первокурсники сгрудились на носу с телефонами, а я села на корме и положила ладонь на левое запястье, где под рукавом были Лидины часы. Они отставали на четыре минуты, и я их не подводила.

Минут через десять кто-то на носу закричал «смотрите!», и я встала. Прямо из воды, без всякого берега вокруг, поднималась колокольня: два кирпичных яруса с пустыми арками, рыжие от старости, с белыми потёками по карнизам. В верхней арке висело что-то тёмное и тяжёлое. Я не сразу поняла, что смотрю на здание, которое стоит на дне и высовывает из воды голову.

— Звонецкая, — сказал перевозчик из рубки, негромко, но все замолчали. — Город там был. Звонец. Сейчас по крышам идём.

— А колокол настоящий? — спросила девушка с косой.

— Глухарь. Треснутый, потому и не сняли. Сорок пудов. — Он помолчал и добавил тем же голосом: — Звонит — к утопленнику.

Парни засмеялись, а перевозчик нет, и колокольня уплыла влево.

— А зимой как отсюда выбираться? — спросил парень с футляром от гитары.

— До замыки — по воде, на «Соколе». Потом лёд встанет, и недели три-четыре никак, ни лодкой, ни ногами. Замыка. Потом по льду, когда окрепнет. Декабрь, чай. — Он подумал и уточнил: — Хлеба запасают.

Слово мне понравилось: короткое и закрытое, со щелчком на конце, как замок у старого чемодана. Я повторила его про себя.

Когда остальные снова ушли на нос, перевозчик заглушил мотор и вышел из рубки. Он встал рядом со мной у борта, достал сигареты, посмотрел на них и убрал.

— Я её нашёл, — сказал он, глядя на воду. — По весне. Ты не бойся. Лицо у неё спокойное было.

Мама двадцать три года работает медсестрой в хирургии, и я выросла среди её разговоров по телефону, после которых она долго мыла руки на кухне. Лиду хоронили в закрытом гробу, и я знала почему. Он соврал мне из жалости, неумело и честно, и я была ему так благодарна, что у меня перехватило горло.

— Спасибо, — сказала я. — Как вас зовут?

— Тимофей Семёнович. Гаврилов. — Он кивнул на рубку. — Если что надо в Брод, говори. Вожу.

Телефон в кармане завибрировал: мама спрашивала, доехала ли я, и просила не молчать. Я ответила, что плыву на катере, всё хорошо и вода красивая, и это была правда, все три части.

Остров сначала сливался с дальним берегом, потом отделился: вдоль воды ивы, выше на склоне липы, жёлтые по краям, а между ними красный кирпич, белые наличники и на самой макушке холма мансарда с маленькой башенкой. У деревянной пристани покачивались две лодки. На столбе у сходни была прибита синяя табличка с белыми буквами, как на улицах: «Глухарь. Отлит в 1508 году». Я машинально вычла, получила пятьсот восемнадцать и разозлилась на себя: колокол, который звонит к утопленникам, я считала, как сдачу.

У таблички стояла девушка с плакатом из ватмана, на котором разноцветными маркерами было написано «Добро пожаловать на Остров!», а под надписью нарисован колокол с глазами и улыбкой. Сама она была маленькая, круглолицая и кудрявая, в очках в красной оправе, и из её сумки торчали спицы и хвост вязания всех цветов радуги.

— Первый курс! — закричала она так, что чайки снялись со сваи. — Я Варя, второй курс, классическая филология, древнегреческий, это навсегда, не спрашивайте. Мне поручили вас встретить, накормить и не потерять ни одного. Пока счёт в мою пользу.

Она зачитала фамилии и номера комнат, водя пальцем по списку, и на мне подняла голову.

— Ремезова Анастасия! Ты моя. В смысле, соседка, двенадцатая комната, у меня там пряжи на троих, но я подвинусь. — Она замолчала посреди вдоха, и я увидела, как фамилия дошла до неё целиком. — Ремезова. Ой.

— Да, — сказала я.

— Я её знала. Немножко. — Колокол с глазами уткнулся в доски пристани. — Я была на первом курсе, шёл дождь, а она дала мне зонт и сказала, что я похожа на Пульхерию. Я до сих пор не знаю, обидеться мне или нет.

Я почти улыбнулась. Лида называла так всех, кто ей нравился и кого она плохо знала: соседку по лестничной клетке, мою классную руководительницу и однажды рыжую кошку в ветклинике.

— Не обижайся, — сказала я. — Это в хорошем смысле.

— Тогда буду Пульхерией с гордостью. — Варя подхватила ручку моего чемодана, не спрашивая, и потянула его в гору. Чемодан упёрся больным колесом. — Боже, у тебя там кирпичи?

— Мамины представления о том, что мне может понадобиться.

Варя шла в гору и говорила не останавливаясь, показывая подбородком. Старый корпус, там учёба, деканат и столовая, а наверху мансарда, туда не ходи, там Звонари, потом объясню. Литейка, там библиотека и единственный на острове вайфай, и холодно, как в погребе, потому что книги любят холод, а люди нет. Пансион, это мы. Я кивала, но смотрела на другое: с вершины холма колокольня показалась над деревьями, и было видно, как от южного мыса к ней тянется по воде полоска ряби, прямая, с изломом ближе к колокольне.

Посвящение было в три часа, в Колокольном зале на первом этаже Старого корпуса: высокие окна, скрипучий паркет, стулья, обитые зелёным, и сцена с синим занавесом. Студентов на Острове было восемьдесят, и все поместились.

У окна гудела витрина с климат-контролем. Под стеклом лежала раскрытая рукопись: бурые листы, плотный полуустав, красные заглавные. Табличка сообщала: «„Звонецкий летописец“, список XVII века, 37 листов, обретён в 1997 году в цоколе Звонецкой колокольни». Слово «обретён» я оценила: так пишут про мощи и клады.

Но смотрела я на стену над сценой. Там висела начищенная латунная доска с одной строкой из летописца, выгравированной в точности как в рукописи, с титлами и выносными буквами, только крупно: «…и бысть во градѣ Звонецкѣ звонъ подъ водою, и слышаша вси, и не умре градъ, но звонитъ». Я прочитала её дважды, как задачу, где любое слово может оказаться ловушкой. «И был во граде Звонецке звон под водою, и слышали все, и не умер город, но звонит». Аорист, ять на месте, еры на концах слов — всё правильно и красиво. Гравёр перенёс руку писца честно, вместе с её привычками: у первой буквы в слове «Звонецкѣ» хвост уходил глубоко под строку и закручивался петлёй влево, как у человека, который ставит подпись и не может остановиться.

— Красиво, да? — прошептала Варя, усаживая меня в пятом ряду. — Я на неё весь первый курс смотрела вместо латыни.

Ректор вышла на сцену без бумажки. Ей было за пятьдесят. Высокая и прямая, с короткой седой стрижкой, в сером костюме и с ниткой жемчуга у горла, она держала очки на цепочке и за всю речь ни разу их не надела.

— Добрый день, голубчики, — сказала она, и по рядам прошёл тёплый смешок, каким старшие курсы встречают знакомую шутку. — Меня зовут Ирина Павловна Ланская. Двадцать девять лет назад мой отец, Павел Андреевич, стоял вот на этом месте, только сцены тогда не было, а были гнилые доски и голуби. Он держал в руках свинцовый ларец, который вода вернула нам из-под колокольни, и говорил, что здесь будет школа. Над ним смеялись. Вы сидите в его смехе.

Говорила она хорошо, это я признала сразу и без удовольствия: не повышая голоса, длинными правильными фразами. Про фонд, благодаря которому две трети из нас учатся бесплатно. Про то, что набирают двадцать человек в год и спрятаться на задней парте не выйдет.

— Вас выбрали не за деньги и не за фамилии, — сказала она, и на секунду мне показалось, что она смотрит прямо на меня, хотя смотрела она в середину зала. — Вас выбрали за то, как вы думаете. У Звонца есть девиз, и с сегодняшнего дня он ваш. «Не умре, но звонит».

Хлопали долго. Варя хлопала, зажав спицы в зубах. Я хлопала, потому что не хлопать было бы заметно, и смотрела вбок, на старшекурсников у стены. Один из них не хлопал. Высокий и сутулый, в старом свитере крупной вязки цвета мокрого песка, с тёмными волосами, падавшими на глаза, он вертел в длинных пальцах что-то маленькое и блестящее, похожее на вилку с двумя зубцами.

— Мирон Ланской, — шепнула Варя, проследив за моим взглядом. — Внук основателя и племянник ректора. Третий курс. Звонит в колокола. С людьми не разговаривает, так что не трать силы.

Я знала это имя. Лида звонила мне по воскресеньям, и в её рассказах про Остров был некто Мирон Батькович, который за весь семестр ни разу не засмеялся над её шутками, «но я его дожму, Аська, вот увидишь». Я представляла себе мрачного бородатого аспиранта. Этому было едва за двадцать, бороды он не носил, а мрачным был в самый раз.

Он поднял глаза, и мы посмотрели друг на друга через весь зал. Я не отвела взгляд, потому что не отвожу никогда, это у меня от мамы. Он тоже не отвёл. Потом коротко кивнул, будто в чём-то со мной согласился, стукнул своей вилкой о колено, поднёс к уху, сунул в карман и вышел в боковую дверь, пока все хлопали.

После посвящения раздавали студенческие билеты и пирожки с капустой, и в очереди к столу меня нашла ректор. Вблизи от неё пахло вербеной, и рука у неё была сухая и тёплая, как у врача после горячей воды.

— Анастасия, — сказала она. Не спросила, а назвала. — Я помню Лиду. Её все здесь помнят. Не стану говорить вам слов, которые вы и так слышали сто раз. Скажу одно: моя дверь открыта, голубчик. В любое время, в любом настроении. Договорились?

— Договорились, — сказала я. — Спасибо, Ирина Павловна.

Она чуть сжала мои пальцы и ушла к следующему первокурснику, которого тоже назвала по имени. Я стояла с пирожком, и уши у меня горели: я приехала сюда искать, и каждое моё сегодняшнее «спасибо» было немножко враньём, лишней нотой, которую слышала только я.

Заселяли после посвящения, и чемодан до вечера простоял в деканате. Пансион стоял ниже по склону, трёхэтажный, жёлтый, с белыми пилястрами и чугунными колокольчиками на перилах лестницы. У входа за столом с лампой сидел дежурный, полный мужчина в вязаной жилетке, и при нём лежал толстый журнал в коленкоровой обложке.

— Новенькая? Фамилия, комната. После одиннадцати вечера выход только через меня и только с записью. Если что горит, тонет или падает, тоже через меня.

— А если просто не спится? — спросила Варя.