Читать онлайн Юрий Виноградов - Звучащая логика

Зачем музыке философия? Не достаточно ли «просто слушать» любую музыку, в том числе самую современную? Этот вопрос, в котором заложена определенная доля скепсиса, подозрения к философии со стороны здравого смысла, предполагает, что существует некоторое простое и интуитивное восприятие музыки, которого вполне достаточно. Однако, как и в случае с наиболее важными и общими понятиями, такими как время или бытие, нам может казаться, что мы обладаем достаточным знанием о музыке, когда погружены в ее создание или прослушивание, однако мы, будучи спрошенными о том, что такое музыка, зачем она нужна и так далее, оказываемся в замешательстве.

В человеческой жизни многое относится к недискурсивной сфере, в частности к сфере практики, действия. Нашей жизнью часто управляют знания, которые невозможно выразить в форме текста; большая часть жизненно важных навыков представляет собой неявное знание, то есть знание в форме усвоенного поведения. В конечном счете, даже навык игры на музыкальном инструменте предполагает обучение через практику, подражание, творческое действие, а не через понимание и заучивание некоего текста-инструкции, который может быть лишь вспомогательным инструментом.

Но человек, лишенный сознания, – это зомби, живой труп. Если мы лишим нашу Вселенную света сознания, если вся наша практика, в том числе интеллектуальное поведение, решающее проблемы адаптации, будет протекать в полнейшей темноте, мы словно утратим что-то действительно ценное, что-то, без чего даже самые величайшие достижения будут лишены смысла. В чем польза высочайшей виртуозности, если она никем не осознаётся и не понимается, в том числе, и в первую очередь, самим виртуозом? Мышление о музыке и философия музыки как наиболее общая и смелая форма такого мышления создает для музыкального феномена адекватное ему сознание: немецкий философ Мартин Хайдеггер утверждал, что «язык – дом бытия». Именно в сфере речи можно говорить о существовании, очерчивать феномены, которые благодаря языку обретают плотность и определенность. Благодаря речи и мышлению смутное, хаотическое становление озаряется светом структуры и формы.

Музыка начинается с чувства, восприятия. С помощью слуха мы воспринимаем звук, однако само по себе чувство слабо дифференцировано и неинформативно. Изолированное, оно не влечет впечатлений, не рождает музыкального образа. Последний создается усилиями нашего рассудка, по большей части бессознательными, который наполняет формы восприятия чувственными данными, ощущениями – так, как пчела заполняет медом соты. Рассудок, наученный предыдущим музыкальным опытом, ведомый памятью и пользующийся собственными формами, которые мы можем вслед за Кантом с некоторой условностью назвать трансцендентальными, сравнивает и сочетает звуки, вычленяет интервалы и мелодии, распознает контрасты, то есть превращает изначально бесформенное чувство в разворачивающийся во времени звуковой образ.

В некотором смысле сознание слушателя повторяет работу композитора или импровизатора, так как создание музыкального образа – это бессознательный творческий акт. И именно этот образ, сплетенный нашим рассудком из нитей воспринимаемого, в свою очередь, вызывает эстетические переживания: пробуждается фантазия, возникает эмоциональный отклик, сопровождаемый удовольствием или, напротив, раздражением. Таким образом, музыка не только дело чувства – музыку можно и нужно думать, ведь сами формы ее восприятия уже к этому располагают. Пока структуры и формы воспринимаемой музыки не выражены в слове, они напоминают здание, контуры которого скрыты во мраке глубины; более того, они еще не завершены.

Наш рассудок, безусловно, выстраивает общую структуру ощущений, но полноценным, ясным, определенным впечатлением музыка становится лишь тогда, когда мы выразили свой опыт в слове. Критика, музыкальная публицистика, музыковедение, философия музыки напоминают скульптора, который придает музыке, ее воспринимаемому образу, отчетливость и завершенность. Своего рода последний штрих, которого жаждет сам творец музыки.

Бессловесные вещи, вещи, которые не осветил свет разума, стихия которых – слова, будто еще не вполне существуют. Они спутаны, неопределенны, застряли в вечном становлении между бытием и ничто. Критик, выражающий свое впечатление, философ, исследующий музыку, помогает ей Быть, а звуку – стать Вещью.

Речь – условие объединения разнородных способностей нашего сознания в целое. Во внутренней речи мы обретаем самих себя, узнаем себя, сталкиваемся с загадкой существования, с миром. Только в языке можно сформулировать вопрос, что значит быть, удивиться существованию, зафиксировать этот мистический и необъяснимый факт существования мира и нашей вброшенности в него. Без речи, оставаясь в потоке ощущений, раздражителей и реакций, мы были бы бессознательными биологическими машинами. Благодаря речи и разуму в этот мир приходит бытие – то, что длится, то, что освещено светом осознания. Без языка наше единое сознание, сплетенное с миром, распалось бы на частичные механизмы, личность была бы невозможна.

Именно поэтому так важен разговор о музыке. Он позволяет сделать ее восприятие феноменом, захватывающим человека целиком, все его способности – восприятие, фантазию, мышление, память и так далее. Чем была бы наша Вселенная, если бы в ней не было сознания и мышления, не было бы речи? Массой инертной материи, сталкивающейся с безмолвным грохотом. Очень скучная, безрадостная картина. Кажется, с утратой сознания Вселенная теряет нечто бесконечно ценное. Аналогично и с философией музыки: без изощренного, утонченного мышления о музыке последняя лишается какой-то драгоценной возможности и полноты.

Если мы «просто слушаем» музыку, не порываясь мыслить о ней, мы пребываем в мутном, спутанном потоке звуковых вещей – росчерков, пятен, провалов; пребываем в сладостном смятении. Однако если мы хотим осознавать ее, если хотим раскрыть возможности смыслов, которые в ней скрыты, если хотим, чтобы вся наша жизнь пришла в унисон с музыкой, такой поверхностной захваченности недостаточно. Композитор и импровизатор творят отнюдь не затем, чтобы пощекотать чью-то чувственную способность; предполагается, что музыка несет возможность создания смыслов, способна создать глубокий резонанс, перевернуть сознание и человеческую жизнь, показать слушателю дорогу к самим вещам и сердцевине жизни как к незаинтересованной игре случая и красоты. Ограничиваясь «простым прослушиванием», мы превращаем музыку, игру света и теней, в плоскую и неряшливую карикатуру на саму себя. Подлинное осознание начинается с мышления, а где свободное мышление, увлеченное радостью и собственным предметом, там и философия.

Философия музыки задается наиболее общими вопросами о природе музыкального искусства и о его ценности: что такое музыка, что она способна выражать, является ли языком, какова единица музыкального существования, в чем ценность музыки и так далее. Как и любая философия родительного падежа, философия чего-то, она заранее предполагает общее знание предмета: чтобы рассуждать о музыке, мы должны сначала иметь хотя бы интуитивное представление о том, что такое музыка. В задаче первоначального выделения музыкальных феноменов нам помогают обыденные представления, здравый смысл, опыт повседневного словоупотребления. Однако, если мы хотим пойти в мышлении о музыке дальше общих мест, мы должны подняться к уточненным и ясным концепциям природы музыкального. Обыденное представление о музыке – соната Бетховена музыкальна, а отдельно взятые скрипы или шорохи вне эстетического контекста уже нет – может стать стартовой точкой мышления; в конечном счете, все наши самые далекие спекуляции ценны именно оттого, что отталкиваются от неистощимой почвы нашей повседневности и жизненного мира.

Всякое творчество заслуживает мышления о нем, так как мышление позволяет создать дискурсивное сознание там, где предварительно царит лишь действие. Полнокровное и выраженное ясное бытие любой вещи возможно благодаря языку, схватывающему и очерчивающему ее сущность. Мышление о музыке позволяет осознавать музыку, придать глубины и ясности нашему интуитивному представлению о ней, которое поначалу так трудно выразить словесно. Музыкальное восприятие или творчество без понимания, без представления о том, что и зачем делается, кажется растратой, расточительностью. В чем ценность самого драгоценного сокровища, если нет четкого понимания, в чем состоит его редкость и важность? Мышление о музыке придает завершенность и четкость музыкальному феномену, который пребывает в постоянном становлении, который ускользает от нас, сопротивляется любым попыткам выражения – и таким образом путь мышления о музыке является частью пути к миру и самому себе; к сиянию самого бытия, отсветы которого может отразить только сознание, сплетающее воедино, в органическую цельность действие и знание, ценности и факты, точно так же, как музыкальное произведение сплетает в единый организм мотивы, ритмы, темы.