Аназикарба - страница 2

Жюльетта молчала так долго, что у него пересохло во рту.

— Я позвала вас не только за тем, чтобы вы помогли мне донести бумаги, — сказала она наконец. — Мне нужно было понять одну вещь. Когда читаешь такие статьи, когда смотришь на эти приборы, кажется, будто мир слишком велик для человеческой любви. А потом кто-то кладет на стол испорченный лимон, и ты понимаешь, что все, самое страшное, уже помещается у тебя под рукой. Я не знаю, чего я хочу, Люсьен. Избавиться от него или сохранить. Остаться верной ему или наконец стать неверной как следует. Мне казалось, здесь станет ясно, но здесь только холодно.

Она говорила спокойно, однако последнее слово дрогнуло, и тогда он шагнул к ней. Не решительно, не красиво, не как в романах, а неловко, почти сердито — человек, давно лишавший себя права на внезапность и вдруг переставший понимать, почему он должен продолжать это делать. Он взял ее за кисть.

Жюльетта не вырвала руку.

Где-то внизу хлопнула дверь. Люсьен стоял, держа ее запястье, и думал не о небесных телах, не об ученых, не о приличиях, а о том, что у ее левого мизинца чуть неровный ноготь, и именно из-за этой мелочи ему невозможно отступить.

Когда они возвращались в Париж, сверток лежал у Жюльетты на коленях. Она смотрела в окно, где вечерний пригород растворялся в мутном блеске огней. Уже у самого дома она сказала, не оборачиваясь:

— По четвергам мне всегда кажется, что у лестницы есть лишняя ступень. Сегодня вы тоже это заметили?

Люсьен хотел ответить «да», но только кивнул.

Ночью, уже раздетый, он долго сидел у кровати. И вдруг послышались шаги. Он открыл дверь.

На площадке стояла Жюльетта в темном домашнем платье. В руках у нее был тот самый лимон.

— Возьмите, — сказала она почти шепотом. — У меня в комнате от него слишком много неба.

И, протянув к нему руку с лимоном, она улыбнулась ему.

Люсьен взял лимон. Он хотел что-то сказать, но Жюльетта уже начала спускаться, и снова каждый ее шаг не исчезал, а жил еще миг, другой, третий — будто ночь, дом и сам воздух не решались выбрать для нее одну-единственную судьбу.

Формы скорби

Влажный воздух Лигурии проникал даже сквозь плотно прикрытые ставни, и Вирджиния Маретти узнавала это по тому, как деревенели суставы пальцев. Раньше она могла за час прострочить подкладку пальто, не сбиваясь с ритма; теперь игла скользила мимо ткани, нить путалась, будто сопротивлялась, а складка на тяжёлом бархате снова и снова уходила в сторону.

Синьора Бальдассаре говорила, что платит ей за аккуратность, а не за то, чтобы она часами разглаживала один и тот же шов. Вирджиния молчала. Она давно привыкла, что слова других людей падают на неё, как медные монеты в жестяную кружку: звонко, но без внутреннего веса.

Доктор Ферретти советовал пить тёплую воду с лимоном и ложиться до заката. Молодые врачи всегда верят, что тело — это механизм, который можно починить, если вовремя подкрутить винты. Вирджиния же знала: тело — это комната, в которой постепенно гаснет свет, и никто не приходит менять лампы.

Она жила в одной комнате с кухонной нишей. Каждый вечер она слушала, как вода капает из крана.

В тот ноябрьский вечер её позвали не шить.

Горничная Агата встретила её у чёрного входа палаццо и повела по узкому коридору, где стены были холодны даже на вид. Вирджиния уже бывала здесь: чинила занавеси, подшивала траурные платья, пришивала сорванные крючки к корсажам. Но теперь её провели дальше, в дальнюю галерею, куда прежде не пускали.

Назад Вперед

Аназикарба - страница 2

Похожие книги