Аназикарба - страница 4

Он выложил купюры на стол.

Вирджиния смотрела на них и думала не о деньгах, а о том, как странно устроен мир: чувства превращаются в услугу, которую можно заказать, как обед.

Она согласилась, потому что знала: отказываться от таких предложений — значит оставаться в комнате, где свет давно погас, а дверь заперта снаружи.

Люстры горели вполнакала, будто экономили сияние для другого случая. Вирджинию провели к креслу у изголовья.

Она не сразу узнала его.

Лицо было закрыто полупрозрачной тканью, но очерк носа, линия скул, даже то, как лежали руки, — всё было тем же. На табличке у гроба ровным каллиграфическим почерком было выведено:

Элио Вальдери.

Мастер воска и стекла.

Она села.

Кто-то подошёл, выразил соболезнования, пожал руку. Она кивала.

Слёзы пришли не сразу.

Сначала было только ощущение тяжести, будто кто-то положил ей на плечи мокрое пальто. Потом вспомнилось прикосновение двух пальцев к запястью. Потом — вкус полыни. Потом — то, как он сказал: «Вы хорошая», не ожидая ничего взамен.

И тогда горло сжалось.

Она заплакала.

Не для зала. Не для синьора Бальдассаре, который стоял у колонны и следил, чтобы всё шло по порядку. Она плакала потому, что впервые за десятилетия кто-то увидел её не как инструмент, а как человека.

Горе не спрашивало разрешения. Оно просто вошло, как сквозняк в приоткрытое окно, и заполнило всё, что было свободно.

В углу спорили двое.

Пожилой Лоренцо и юноша в тёмном сюртуке, с красными от бессонницы глазами.

— Ты не имел права решать за него, — шипел Лоренцо. — Он не был твоим.

— А чьим он был? — огрызнулся юноша. — Твоим заказчиком? Твоей витриной?

Синьор Бальдассаре подошёл, положил руку на плечо каждому, и спор угас, как огонь, накрытый стеклом.

У двери стояла девушка в сером платье. Она не плакала. Только смотрела на руки Вирджинии, сложенные на коленях. Когда их взгляды встретились, девушка чуть заметно опустила глаза.

Ночь тянулась медленно.

Окно в торце зала светлело: от чёрного к серому, от серого к бледно-розовому. Вирджиния не уходила. Ей хотелось сидеть рядом, пока не уберут ткань, пока не закроют крышку, пока не останется только память о том, как чужая рука на мгновение согрела её запястье.

Утром пришли священник, дамы в вуалях, мужчины с газетами под мышкой. Синьор Бальдассаре подошёл к ней, наклонился:

— Пора прощаться.

Она встала. Ноги одеревенели. Она шагнула к ложу, протянула руку — не чтобы коснуться, а чтобы убедиться, что воздух между ними ещё существует.

Кто-то мягко, но настойчиво отвёл её ладонь.

Она не сопротивлялась.

Слёзы высохли. Осталось только ощущение внутри: не лёгкое и не тяжёлое, а настоящее. Как камень в кармане, который не мешает ходить, но напоминает, что ты несёшь что-то своё.

Она вышла в коридор и не оглянулась.

Вирджиния вернулась домой. Купюры лежали на столе. Она не стала пересчитывать.

Пальцы сами потянулись к краю стола, где обычно стояла жестянка с пуговицами. Она попробовала взять иглу. Сталь скользнула мимо напёрстка, уколола подушечку пальца, и показалась капля крови.

Она вытерла палец о подол и отложила шитьё.

Дрожь в кистях не ушла, но изменилась: раньше она была от усталости, от холода, от годов; теперь напоминала натянутую струну, которую кто-то задел, не собираясь играть.

Утром она вышла на рынок.

Лотки стояли в привычном порядке: рыба на льду, чешуя переливалась, как битое стекло; зелень была перевязана бечёвкой; сыр, молоко. Вирджиния шла мимо, почти не останавливаясь. Люди говорили громко, торговались, смеялись, звали друг друга по именам. Взгляды скользили по лицам и тут же уходили дальше, словно боялись задержаться.