«2 января 1994 года. В подвал пришли новые люди. Трое мужчин. Они принесли ящики. Я слышал голоса — они говорили о товаре. О единицах. Я не знаю, что это значит. Я спрятался за щитом и смотрел. Они закрыли ящики в нише первого стояка. Потом ушли. Я проверил — ящики были заперты. Я не стал открывать».
«15 февраля 1994 года. Сегодня я услышал звуки. Из ниши. Стук. Я подошёл, приложил ухо к стене. Там кто-то был. Я не мог открыть — замок был новый, я не знал, где ключи. Я стоял и слушал. Кто-то плакал. Тихо, как ребёнок. Я не знал, что делать. Я ушёл. Я трус».
«1 марта 1994 года. Я нашёл ключи. Они лежали в кабинете председателя ТСЖ, в ящике стола. Я взял их, но не открыл нишу. Я боялся. Я знаю, что там. Я слышал голоса. Я не готов».
Ольга перелистнула ещё несколько страниц. Записи становились более частыми, более подробными. Алексей Рогов писал о жильцах дома №17. Он следил за ними по ночам. Он записывал, кто из них просыпался, кто выходил на лестницу, кто смотрел в окно. Он называл их имена, квартиры, привычки. Он был одержим — или, может быть, он был прав. Она не знала. Она сидела, прижав пальцы к вискам, пытаясь осмыслить то, что читала. В груди было пусто и холодно.
Она остановилась на странице, где было написано:
«Квартира №1. Г.П. Кузнецов. Бывший учитель истории. Живёт один, вдова. Каждую ночь в 3:15 он встаёт и идёт к двери. Стоит. Не открывает. Я проверял дверь снаружи — она заперта. Он стоит минуту, потом возвращается в кровать. Утром он говорит: "Мне показалось". Но я знаю — ему не кажется. Он знает, кто придёт. Он ждёт».
Ольга провела пальцем по строчке. Кузнецов. Она знала его. Старик из первой квартиры, который всегда сидел у окна. Он никогда не здоровался. Просто смотрел вниз, на улицу, на прохожих, на машины, на детей, которые играли во дворе. Она думала, что он следит за жизнью, которая проходит мимо. Теперь она знала — он ждал. Он ждал кого-то.
Она закрыла тетрадь, положила на стол. В мастерской было тихо — только гул старой вентиляции за стеной и шум дождя за окном. Он барабанил по стеклу, по крыше, по асфальту. Она встала, подошла к чайнику. Вода закипела через минуту, она заварила чай — чёрный, крепкий, без сахара. Села обратно, держа кружку в руках. Тёплый фарфор грел ладони. Внутри было тревожно. Словно она стояла на краю обрыва и смотрела вниз, не видя дна. Она не знала, что там — но знала, что должна узнать. Она не могла остановиться. Руки помнили холодный металл ключей, нос помнил запах подвала, а в голове звенел голос Алексея Рогова: «Ищите правду. Она в подвале».
Телефон на столе завибрировал. Она посмотрела на экран — Виктор Сергеевич Орлов, председатель ТСЖ. Тот самый, кто подписал заявку на замену батареи. Она сняла трубку. В ушах всё ещё звенела тишина подвала.
— Ольга, ты ещё в подвале?
Голос был напряжённый, срывающийся. Не такой, как обычно. Она знала его — всегда командный, всегда уверенный, всегда с ноткой превосходства. Сейчас он звучал иначе. Он что-то знал. Что-то, что заставило его забыть о субординации.
— Нет. Я в мастерской. Что случилось?
— Там… в доме №17. Квартира №1. — Он замолчал, тяжело дыша. Она слышала, как он переводит дыхание, как сглатывает. — Кузнецов умер. Утром нашли. Инфаркт.
Она сжала кружку. Чай обжёг пальцы, но она не отпустила. Ей нужно было что-то держать, чтобы не дрожать.
— Что значит — умер?
