Читать онлайн Колин Гувер - Девятое ноября

Интересно, какой получится звук, если запустить стаканом ему прямо в голову? Стекло толстое, башка у него крепкая – думаю, стукнет как следует. Наверное, еще и кровь потечет. Жаль, салфетки на столе тоненькие – много не впитают.

– Ну и вот… Честно говоря, даже сам немного в шоке.

Я молчу и только сильнее сжимаю стакан – надеюсь, мне хватит силы воли сдержаться.

– Фэллон? – Как бы осторожно отец ни подбирал слова, они все равно вонзаются в меня подобно кинжалам. – Скажешь что-нибудь?

Стучу трубочкой по кубику льда на дне стакана, представляя на месте этого кубика его голову.

– И что же мне сказать? – капризно бормочу я, словно мне не восемнадцать лет, а пять. – Поздравить тебя, что ли?

Откинувшись на спинку дивана, складываю руки на груди. Чем же вызвано раскаяние в его глазах: переживает, что расстроил меня, или, как обычно, отыгрывает роль? Пяти минут не прошло, а он уже актерствует, как на сцене, и мне приходится лицезреть этот спектакль.

Отец пристально на меня смотрит, барабаня пальцами по краю чашки. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Видимо, ждет, пока я сдамся и скажу ему то, что он так жаждет услышать. Только вот последние пару лет он не очень-то рвался со мной общаться и потому даже не подозревает, как сильно я изменилась.

Заметив, что его уловка не сработала, отец со вздохом опирается локтями о стол.

– Думал, ты за меня порадуешься.

В немом изумлении трясу головой.

– Порадуюсь? Серьезно?

Пожав плечами, он самодовольно ухмыляется, чем еще сильнее меня бесит.

– Я и представить не мог, что когда-нибудь вновь стану отцом.

У меня вырывается издевательский смешок.

– Не сказать, что от тебя много усилий требовалось. Всего-то и надо, чтобы твоя молоденькая подружка ноги раздвинула, – с некоторой горечью отвечаю я, стирая этими словами улыбку с его лица.

Отец откидывается на спинку сиденья и слегка наклоняет голову набок. Фирменное движение! Он всегда использует его во время съемок, если не уверен, какие эмоции лучше подойдут. «Изобрази глубокую задумчивость, и сойдет практически за что угодно: ты грустишь, ушла в себя, терзаешься угрызениями совести, полна сочувствия – все, что хочешь». Неужели он забыл, что всю жизнь учил меня актерскому мастерству, и этот наклон головы я освоила одним из первых?

– Считаешь, я недостоин называться отцом? – Судя по голосу, мой выпад его задел. – Кто же я тогда, по-твоему?

Очевидно, вопрос риторический. Продолжая тыкать соломинкой, я аккуратно подцепляю кусочек льда со дна стакана и отправляю себе в рот. Жую нарочито громко, демонстрируя полнейшее безразличие. Не ждет ведь он, в самом деле, что я отвечу! Для меня он перестал быть отцом с той самой ночи, когда прервалась моя актерская карьера, – мне было всего шестнадцать. Честно говоря, не сказать, что и до этого он так уж хорошо справлялся с ролью родителя – скорее изображал из себя наставника.

Отец проводит рукой по едва пробившимся волоскам на лбу – недавно сделал дорогущую операцию по пересадке.

– Зачем ты так? – Похоже, его начинает раздражать мое поведение. – Все еще злишься, что не пришел к тебе на выпускной? Я уже объяснял: у меня был очень плотный график.

– Нет, – спокойно возражаю я. – Ты не пришел, потому что я тебя не пригласила.

Он чуть не подпрыгивает на месте – явно не ожидал такое услышать.

– Почему?

– Пригласительных было всего четыре.

– И что? Я ведь твой отец. Какого черта ты меня не позвала?

– Ты бы все равно не пришел.

– Откуда тебе знать!

– Ты же не пришел.

Он закатывает глаза:

– Конечно, я не пришел, Фэллон! Меня не пригласили!

Тяжело вздыхаю:

– Ты невыносим. Понимаю теперь, почему мама от тебя ушла.

Отец слегка качает головой:

– Твоя мать ушла, потому что я переспал с ее лучшей подругой. Мой характер тут ни при чем.

Просто слов нет: он ни капли не раскаивается! С одной стороны, зла на него не хватает, а с другой – даже завидно. Жаль, мне не передалось побольше от отца, чем от мамы: он-то и не подозревает, как много у него недостатков, в то время как я о своих думаю днем и ночью.

– Кто заказывал рыбу?

Лучше момента не придумаешь!

Машу рукой, и официант ставит передо мной тарелку. Аппетит отшибло напрочь, так что я принимаюсь уныло ковырять вилкой рис.

– Постойте…

Подняв глаза на официанта, вижу, что обращался он не ко мне: взгляд прикован к отцу.

– Вы тот самый…

Господи, только не это!

Официант хлопает ладонью по столу, и я вздрагиваю.

– Точно! Вы Донован О'Нил! Играли Макса Эпкотта!

Отец застенчиво пожимает плечами, но я-то знаю: чем-чем, а скромностью он не страдает. Хотя сериал про Макса Эпкотта уже лет десять как закончился, отец все равно считает его лучшим в истории, и эта уверенность лишь подпитывается тем, что его до сих пор часто узнают. Можно подумать, люди никогда актеров вживую не видели! Мы вообще-то в Лос-Анджелесе – тут каждый второй в кино снимается!

По-прежнему ковыряюсь вилкой в тарелке, и тут официант просит сфотографировать его с отцом. Вздохнув, с досадой выбираюсь из-за стола. Официант сует мне телефон, но я, подняв руки, обхожу его стороной.

– Мне в туалет надо, – удаляясь, бормочу я. – Лучше сделайте селфи – он такое любит.

Срочно нужна передышка! Не знаю, зачем я вообще решила встретиться с отцом именно сегодня. Может, потому что уезжаю, и неизвестно, когда мы теперь в следующий раз увидимся? Нет, это не стоит таких мучений!

В туалете захожу в первую кабинку и, закрывшись, кладу на унитаз бумажное сиденье. Читала как-то исследование о микробах в общественных уборных: люди обычно проходят подальше, так как уверены, что первой кабинкой пользуются чаще. Именно поэтому я всегда выбираю именно ее. Нет, гермофобия у меня не всю жизнь – на гигиене я слегка помешалась, когда в шестнадцать лет угодила на два месяца в больницу.

После туалета мою руки не меньше минуты, не сводя с них взгляда. Постепенно я совершенствуюсь в искусстве избегать собственное отражение, хотя все равно, потянувшись за полотенцем, краешком глаза вижу себя в зеркале. Каждый раз одно и то же – никак не привыкну к этому зрелищу.

Провожу рукой по шрамам, покрывающим всю левую половину лица. Они идут через губы к шее, скрываясь за воротником рубашки. Под одеждой не видно, но в шрамах у меня и вся левая сторона тела до самой талии. Пробегаюсь пальцами по коже, которая теперь больше походит на сморщенную обивку кресла. Шрамы – постоянное напоминание о том пожаре. Это не ночной кошмар, это случилось на самом деле, и сколько бы я ни щипала себя за руку, проснуться не выйдет.

После пожара я несколько месяцев провела в бинтах и не могла прикоснуться к собственной коже. Теперь ожоги прошли, остались шрамы, и я постоянно их трогаю – не могу остановиться. На ощупь они как бархат. На вид же вызывают отвращение, и, казалось бы, трогать их должно быть так же неприятно, но мне, на удивление, нравится. Задумавшись, я частенько провожу пальцами по местам ожогов, тщательно прощупывая все неровности на коже, и, только опомнившись, отнимаю руку: эти шрамы сломали мне жизнь, и я, по идее, должна ненавидеть все, что с ними связано.

Другое дело – как они выглядят. Словно все мои недостатки выделили розовым маркером и выставили на всеобщее обозрение. Как бы я ни старалась спрятать их за волосами и одеждой, они никуда не денутся – останутся со мной навсегда постоянным напоминанием о той ночи, что уничтожила во мне все лучшее.

Я не из тех, кто циклится на важных датах, но утром первым делом подумала о том, какой сегодня день. Возможно, причина в том, что вчера перед сном эта мысль не давала мне покоя. Ровно два года назад дом отца сгорел, а сама я чуть не погибла. Может, именно поэтому мне и хотелось сегодня с ним встретиться: вдруг он вспомнит, скажет что-то в утешение?.. После случившегося отец, разумеется, рассыпа́лся в извинениях, но разве можно простить, что он про меня забыл?

Обычно я оставалась у отца не чаще раза в неделю и в тот день написала, что переночую у него. Казалось бы, когда начался пожар, он должен был сразу побежать за мной: разбудить, спасти. Однако отец этого не сделал. Хуже того – он про меня забыл. Никто и не подозревал, что я в доме, пока пожарные не услышали мои крики из окна второго этажа. Знаю, он страшно винит себя за случившееся: первые несколько недель только и делал, что просил прощения. Однако со временем отец стал все реже появляться и звонить, поток извинений тоже иссяк, а вот обида до сих пор меня подтачивает, как бы ни хотелось обо всем забыть. Я стараюсь думать о том, что пожар был несчастным случаем, а мне повезло выжить, но злость моментально вскипает, стоит только посмотреть на свое отражение в зеркале. Более того, она буквально душит меня всякий раз, как я ловлю на себе посторонние взгляды.

В туалет заходит какая-то женщина и, увидев меня, сразу отводит глаза и идет в последнюю кабинку.

Надо было выбирать первую, дамочка.

Еще раз оглядываю свое отражение. Раньше я стриглась довольно коротко, но за последние пару лет волосы сильно отросли. Точнее, мне пришлось их отрастить. Теперь длинные темные пряди закрывают почти всю левую половину лица. Поправляю задравшийся рукав и поднимаю воротник, чтобы спрятать шею, – так шрамов практически не видно, и я даже могу без содрогания смотреть на лицо в зеркале. Раньше я считала себя красивой, а сейчас стараюсь спрятаться за волосами и одеждой.

Услышав звук смывного бачка, бросаюсь к двери, пока та женщина не вышла. Я прилагаю максимум усилий к тому, чтобы не пересекаться с людьми. Нет, не страшно, если они будут пялиться на мои ожоги. Я избегаю людей как раз потому, что они этого не делают. Заметив меня, все стараются тут же отвести взгляд – не хотят показаться грубыми или невежливыми. А как бы хотелось, чтобы хоть раз кто-то посмотрел мне прямо в глаза! Уже и не помню, каково это. Горько признавать, но мне не хватает внимания, к которому в свое время я так привыкла.

Возвращаюсь к нашему столу – отец по-прежнему на месте. Вот досада! Я-то надеялась, пока буду в туалете, его куда-нибудь срочно вызовут. От мысли о том, насколько неприятно мне общество отца, становится грустно, и я хмурюсь. Однако тут мое внимание привлекает человек за соседним столиком. Учитывая, что люди избегают встречаться со мной взглядом, обычно я их не замечаю, а этот парень смотрит на меня в упор, и в глазах читается живой интерес.