Доза доверия - страница 7

— Опять журнал? — спросил он, не глядя на неё. — Я слышал, ты с этим анестезиологом спорила в коридоре. Народ шепчется.

— Не спорила, — спокойно поправила Лидия Петровна. — Спрашивала. И знаешь, что самое неприятное? Он не спорил. Он соглашался. «Да, разберёмся», «да, проверю». И улыбался. А у меня от этой улыбки мурашки по спине.

Борис Ильич наконец посмотрел на неё — прямо, без отговорок.

— Ты хочешь сказать, что он что-то скрывает?

— Я хочу сказать, что у нас в отделении бумажная реальность не совпадает с цифровой, — твёрдо ответила она. — И это не сбой. Это система. Кто-то специально делает так, чтобы следы оставались только на бумаге.

Он поморщился, будто от зубной боли.

— Лида, ты понимаешь, что ты говоришь? Если мы поднимем шум, сюда придут проверяющие. Не для того, чтобы помочь, а чтобы найти, кого наказать. И накажут не того, кто придумал схему, а того, кто первый открыл рот. То есть тебя. Или меня. Или Наташу, которая просто внесла запись, потому что ей велели.

— Я понимаю, — тихо, но твёрдо сказала Лидия Петровна. — Но я понимаю и другое: если мы промолчим, а потом выяснится, что из-за этой схемы умер пациент — я не смогу смотреть в глаза его родственникам. И своим детям не смогу объяснить, почему я сделала вид, что ничего не вижу.

Борис Ильич откинулся на стуле и провёл ладонью по лицу — жест человека, который устал держать всё под контролем.

— Ты всегда была неудобной, — пробормотал он почти с нежностью. — С первого дня: «А это по протоколу?», «А почему тут помарка?», «А кто подписал?». И ведь не скандалила. Просто не позволяла делать вид, что всё нормально, когда нормально не было.

— Зато отделение держалось, — спокойно ответила она. — Потому что мы не прикрывали ошибки. Мы их исправляли.

— А теперь ты хочешь всё сломать, — горько усмехнулся он. — Из-за одного расхождения.

— Из-за одной лжи, — поправила она. — Если это ложь. Если нет — пусть докажут. Пусть покажут логи, пусть объяснят, почему запись есть на бумаге и нет в системе. Пусть Дмитрий Андреевич сам принесёт распечатку и скажет: «Вот, смотрите, это был сбой, вот время, вот причина». Если он чист — ему нечего бояться.

В кабинете повисла тишина, в которой слышно было, как тикают часы на полке и как где-то в коридоре звякнула тележка с лекарствами.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — вдруг тихо сказал Борис Ильич. — Не то, что он может быть виноват. А то, что я… я почти рад, что это не я должен принимать решение. Что это ты пришла и поставила вопрос ребром. Потому что я бы промолчал. Я бы сказал: «Давай подождём», «Давай посмотрим», «Не будем торопиться». И в итоге мы бы просто сделали вид, что ничего не было.

Лидия Петровна чуть наклонила голову — не в поклоне, а в признательности за честность.

— Значит, ты не просишь меня молчать, — сказала она.

— Я прошу тебя… — он запнулся, подбирая слова, — быть готовой. К тому, что будет шумно. К тому, что люди начнут прятать глаза. К тому, что кто-то скажет: «Ты предала коллектив».

— Я не предаю, — спокойно сказала она. — Я защищаю. Только не репутацию отделения, а его суть. Мы спасаем жизни. А если ради репутации мы начинаем закрывать глаза на несовпадения — мы уже не спасаем. Мы просто делаем вид.

Борис Ильич помолчал, потом достал из ящика папку и протянул ей.

— Вот, — сказал он. — Это внутренние отчёты за последние три месяца. Там есть несколько жалоб от медсестёр — мелкие, вроде «не хватает расходников», «путаница в маркировке». Я списывал на текучку. Но если ты права… если это часть схемы… возьми. И покажи следователю. Только… сделай это так, чтобы не утопить тех, кто просто пытался работать в этих условиях.