Ferrum - страница 2

Иза открыла дверь прежде, чем Авре успел коснуться досок. В лицо ударил запах полыни и старого жира.

— Клади это на пол, — она кивнула на меч.

Меч глухо ударился о дерево. Только теперь Авре почувствовал, как сильно его бьет дрожь.

Старуха работала быстро: срезала рукав, обнажая серо-синие рваные дыры. В тусклом свете лампы раны казались глубокими колодцами. Иза взяла костяной скребок и принялась вычищать грязь и шерсть. Авре зажмурился, впиваясь ногтями в лавку.

— Кость цела, — бросила она, накладывая вязкую мазь. — Но мясо будет заживать долго. Волк был просто голоден. Дурной крови в нем не видать, но лихорадка все равно свое возьмет.

Она туго стянула руку льном. Повязка мгновенно потемнела.

— Забирай свое железо и уходи. Бастиан не спускает глаз с моей двери.

Авре поднял меч. Теперь оружие казалось неподъемным. Он вышел на улицу, где сумерки уже превратили деревню в скопление серых теней.

Бастиан все еще стоял у кузницы. Когда Авре подошел, отец перехватил посох, словно для удара, но лишь указал им на меч.

— Я нашел это в лесу, отец. — Авре протянул оружие рукоятью вперед. Это был жест признания и просьбы одновременно.

Бастиан взял меч. Не разглядывая, он просто задвинул его за пояс фартука, как обычный молоток.

— С такой рукой ты его не удержишь, — бросил он. — Иди в дом.

Опершись на посох, кузнец направился к реке. Ему все еще нужна была вода, и он шел за ней сам, превозмогая хромоту. Аврелас смотрел ему в спину. В фигуре кузнеца не было ничего героического — просто старый калека, уходящий в сумерки с ржавым куском железа.

В доме пахло остывшей золой и старым деревом. Авре лег на лавку, не раздеваясь. Рана пульсировала в такт сердцу. Лихорадка подступила быстро — сначала легким ознобом, затем тяжестью в затылке. Сон пришел тяжелый, без образов.

Он проснулся под утро, когда свет за окном был еще серым. Из кузницы доносился скрежет. Авре сел; левая рука отекла, но пальцы слушались.

Бастиан сидел у точила. Он медленно вращал круг, прижимая клинок к камню. Искры летели на кожаный фартук. Он не перековывал меч — он снимал с него ржавчину, готовя металл к правке. Слой за слоем уходила рыжая грязь, обнажая серую, изъеденную язвами сталь. Режущая кромка клинка шла волнами.

Бастиан не оборачивался.

— Раздувай горн, — бросил он. — Надо выправить полосу. На холодную лопнет.

Авре подошел к мехам. Кожа сухо заскрипела, выталкивая воздух в угли. В кузнице стало жарко. Бастиан выхватил клинок из горна. Сталь не сияла — она оставалась тусклой, цвета застоявшейся крови. Металл не искрился в углях; он словно всасывал в себя жар, оставаясь темным даже в самом сердце пламени.

— Бей, — приказал Бастиан.

Авре опустил молот. Удар заставил его вздрогнуть. Это не был привычный чистый звон. Металл отозвался утробным, захлебывающимся гулом, который прошел сквозь рукоять и отозвался в локтях. Казалось, под бойком не сталь, а плотная кость, которая сопротивляется с тихой, злобной силой.

С каждым ударом гул становился отчетливее. Он напоминал хрип человека, пытающегося говорить через перерезанное горло. Вибрация передавалась в раненую руку. Ожог под бинтами запульсировал, а в голове на мгновение вспыхнул чужой образ: холодный дождь, вкус меди во рту и прерывистое дыхание над самым ухом.

Бастиан работал молча, но его движения стали дергаными. Он правил полосу, почти не глядя на нее, словно боялся увидеть в бликах что-то лишнее.