Ferrum - страница 4

Бастиан вытащил из углей стальной прут. Кончик металла светился ровным белым светом.

— Дыши, - коротко бросил Бастиан.

Авре не успел подготовиться. Когда раскаленное железо коснулось рваных краев раны, из его груди вырвался хриплый крик, перешедший в сдавленный стон. Тело дернулось, инстинктивно пытаясь уйти от боли, но Бастиан навалился сверху, прижимая предплечье парня к наковальне всем своим весом.

Шипение плоти заполнило кузницу. Авре зажмурился так сильно, что в глазах поплыли красные пятна. Он чувствовал, как пот мгновенно пропитал рубаху, а челюсти сжались с такой силой, что в зубах что-то хрустнуло. Запах паленого мяса был тошнотворным.

Когда Бастиан убрал прут, Авре не упал, но его колени подогнулись. Он тяжело дышал, хватая ртом горячий воздух кузницы. Слезы, которые он не мог сдержать, прочертили чистые дорожки на его покрытом сажей лице.

Бастиан бросил остывающий металл в угли, не глядя на парня. Авре обмяк, его рвало желчью на земляной пол.

— Дыши, — Бастиан не смотрел на него.

Кузнец взял меч с наковальни. Сталь, очищенная от ржавчины и выправленная, тускло блеснула в свете горна. Он не дал его в руки парню. Вместо этого он убрал клинок в ножны и повесил их на крюк высоко за наковальней.

Бастиан указал на вяз, принесенный из леса.

— Обтесывай его. Сделаешь болванку по весу как этот клинок. Пока не научишься бить деревом так, чтобы оно звенело, сталь в руки не возьмешь.

Авре поднялся, вытирая лицо тыльной стороной здоровой ладони. Обожженная рука висела плетью, пальцы подергивались.

— Работай. Рука должна привыкнуть к весу. Если дерево будет гулять в хвате - настоящая сталь отрубит тебе ноги раньше, чем ты коснешься врага. Боль - это просто сигнал что ты еще жив.

Аврелас молча потянулся к дереву. Пальцы на раненой руке не слушались, но он заставил их сомкнуться на топорище. Каждое движение было пыткой. Бастиан не помогал. Он вернулся к горну.

Юноша сел на гнилой пень, зажав вяз между коленями. Левая рука, туго перетянутая чистым холстом поверх сожженной плоти, ощущалась как чужая. Он взял широкий нож. Стружка отходила неохотно - вяз дерево живое, упрямое.

— На тропе был болт, — прохрипел парень. — Вбит в вяз. Арбалетный.

Бастиан замер. Он не стал оборачиваться, продолжая смотреть в затухающий горн.

— Свежий? — коротко спросил он.

— Сгнил почти. Один наконечник торчит.

Кузнец заметно расслабил плечи, но руку с посоха не убрал.

— Старая засада, — буркнул он. — Видать, кто-то караулил дорогу еще в те времена, когда здесь было на что охотиться. Раз болт остался в дереве, значит, стрелок либо промахнулся и побоялся лезть за ним, либо ему стало уже все равно.

— Как мы его раньше не видели? — спросил Авре, не поднимая глаз от вяза. — Тропа-то одна.

Бастиан хмыкнул.

— Лес осыпается, парень. Старая ель рухнула в прошлую бурю. Раньше этот вяз в гущаке стоял, а теперь — как на ладони. Мы годами ходим мимо смерти и не видим ее, пока солнце не упадет под нужным углом.

Бастиан работал молча. Его молот падал на очередную заготовку лемеха с пугающей регулярностью. Каждый удар отдавался в зубах Авреласа.

К полудню болванка начала обретать форму. Это был грубый, угловатый кусок дерева, лишенный изящества, но повторяющий длину и баланс отцовского меча. Авре намеренно оставил рукоять толстой, чтобы пальцам приходилось сжимать ее с силой.

Бастиан остановил работу молотом. Он вытащил из кармана фартука горсть сушеных ягод, перемешанных с серой овсяной крупой, и молча кинул их на край наковальни. Следом кузнец поставил зазубренную глиняную кружку с кипяченой водой. Она была еще горячей, с неприятным привкусом древесного угля и копоти.