Ferrum - страница 6

Вечером, когда Аврелас едва передвигал ноги, Бастиан брал свой посох и молча уходил в сторону леса. Его не было долго. Бастиан возвращался в густых сумерках, припадая на больную ногу сильнее обычного. Каждый шаг давался ему с видимым трудом: сапог тяжело впечатывался в промерзшую грязь, а плечо дергалось вверх, компенсируя хромоту. В одну из таких ночей, когда мороз начал пробираться под кожу, он вошел в кузницу и, не говоря ни слова, бросил на утоптанный земляной пол обмякшую тушку лисы.

Звук был глухим, влажным. Мех зверя был облезлым, рыжина почти полностью съедена серой дорожной пылью и запекшейся кровью. Лиса казалась маленькой, истощенной, как и все в этом лесу, но для них это было сокровище. Это было мясо.

— Сними шкуру, только не испорти, — коротко приказал кузнец.

Его голос был сухим, как треск остывающих углей. Бастиан даже не взглянул на парня, он сразу прошел к горну, тяжело опустившись на низкую скамью. Аврелас стоял над тушкой, чувствуя, как в горле встает комок. Запах зверя — острый, мускусный, смешанный с холодом — мгновенно заполнил тесное пространство кузницы.

Парень медленно потянулся к поясу, доставая нож. Металл холодил пальцы, а рукоять, обмотанная засаленной кожей, привычно легла в ладонь. Он опустился на корточки. Ожог на руке, тогда еще свежий и ярко-алый, отозвался резкой пульсацией, стоило только сжать нож крепче.

Они развели костер на улице, между кузницей и домом Изы. Старуха пришла сама, неся в подоле сморщенные грибы и горсть сухих, кислых ягод. В котелке закипела вода. Лиса была тощей, жилистой, ее мясо пахло лесной сыростью и старым жиром, но никто не жаловался.

Иза методично резала грибы, ее пальцы двигались в такт движениям Бастиана, который помешивал варево длинной деревянной ложкой.

— Кормить будем в старом амбаре, — тихо сказала Иза. — Совсем ослабли.

Бастиан кивнул. В умирающей деревне еда была не праздником, а распределением шансов на выживание. Это варево - горькое, пахнущее хвоей и диким зверем - предназначалось не им. Оно было для тех немногих немощных стариков, что еще доживали свой век в перекошенных избах, не в силах даже собрать хворост.

Когда похлебка была готова, они вместе с Изой разлили ее по щербатым плошкам. Мясо лисы, жесткое как резина, разделили на равные волокна, смешивая с овсяной крупой и ягодами, чтобы обмануть пустые желудки.

Аврелас не отрывал взгляда от Изы. Он смотрел, как она, ссутулившись под тяжестью пустых подносов, медленно уносит миски прочь от огня. Она уходила в густую, пахнущую сырым подвалом темноту амбара — туда, к теням, которые когда-то, в прошлой, солнечной жизни, были людьми. Теперь они были лишь звуками: хрипом, сухим кашлем и шорохом лохмотьев.

— Почему мы отдаем им все? — спросил Аврелас. Его голос прозвучал на удивление хрипло, словно связки тоже высохли и покрылись налетом золы.

Он не смотрел на кузнеца, продолжая сверлить взглядом затухающие угли. Красные точки света мерцали в сером пепле, как глаза умирающих зверей. В этом вопросе не было злобы — только усталость и непонимание того, зачем кормить тех, кто уже не может поднять топор или принести воды.

— Это наша память. Они знают, как здесь цвели яблони и как пах хлеб из настоящей печи. Без них мы просто кучка бродяг, застрявших в лесу. Пока они едят — мы все еще люди, Авре. Мы храним в них то, что делает нас чем-то большим, чем просто двуногие звери, рыскающие в поисках падали. Он встал, опираясь на посох.