Формула плова - страница 2

Вернулся – и попал уже в другое созвездие. Планета оказалась полностью океаном: вода до горизонта, ни намёка на берег, небо тяжело висело низко, как мокрое одеяло, и на поверхности периодически возникали чёрные воронки. Волны были не просто высоки – они напоминали перекаты громадных железных крыш, ломавшихся одна о другую, и каждая волна швыряла меня в сторону, будто я был пробкой от бутылки. Я держался на поверхности, плыл, хватаясь за куски водорослей, пока батарея решительно не начала подзаряжаться для следующего прыжка. Вода леденела в носу; я думал только о простых вещах: о кухонном чайнике, о любимых носках и о том, как жалко будет утонуть, не успев пожаловаться вашему филиалу.

И успел я дернуть вовремя: ко мне подплыли существа явно плотоядного характера – похожие на гигантских морских пиявок с пастью, усеянной крошечными иголками, и глазами-камерами, которые вращались независимо друг от друга. Их тела были покрыты чешуёй из твёрдого как стекло панциря, а по бокам торчали тонкие, как ножи, плавники, которыми они словно пилой пытались разрезать всё, за что цеплялись. Они приближались скользко и бесшумно; одна из них уже нацелилась на мою ногу, когда TP-45RL, наконец, одумался и выстрелил домой.

Не стану вас мучить подробностями всех моих мытарств – вернуться на Землю удалось не сразу. Лишь сегодня утром мне, измученному и с нависающей угрозой очередного космического приключения, удалось материализоваться в собственной квартире. И где вы думаете я оказался? В шкафу с посудой. Представьте: темно, хруст, запах пыли и лимонного ополаскивателя; я выползаю, а вокруг – стопки тарелок, чашек и стаканов, которые, мягко говоря, не ожидали внезапной телепортации человека в свою среду обитания. Посуда, конечно, сломалась: тарелки лопнули, кружки осыпались буквами, фарфор рассыпался в ваш маленький апокалипсис чашек. Но меня это не огорчило: я радовался до слёз – радовался, что снова дома, что стены мои, пусть и пахнут разбитым сервизом, и что в шкафу нашлась одна целая ложка, которой я тут же воспользовался, чтобы съесть последний сендвич, оставшийся в кармане.

И я рад, что смогу выразить претензии вам лично, товарищ директор. Если вы не вернёте мне деньги, включая «шапку», или не замените TP-45RL на новую модель TP-85KS, то я обещаю… засунуть прибор вам в штаны и телепортировать в другую галактику! Вы не представляете, как я зол!

К злостью к Вам и вашему предприятию,

Д.Исмаилов».

(18 мая 1989 года, Ташкент,

Переработано 8 октября 2025 года, Асунсион, Парагвай)

Время – это не только привычное движение стрелок на циферблате часов. На «Роллексах», «Ситизен», «Командирских», на «Фестинах» стрелки могут быть и тоньше, и изящнее, и ход их – более ровный, чем у старых настенных часов с кукушкой, они щёлкают мягче и бывают точнее механически; но по сути все они – просто измерители, циферблаты, на которых фиксируется поток, не более того. Часы показывают нам, где мы находимся в этом потоке; они уверенно отмеряют минуты и секунды, аккуратно складируют события в ряды дат и расписаний, дают человеку иллюзию контроля. Стрелки всегда тикают в одном направлении, и эта привычная монотонность успокаивает – пока не вспомнишь, что для них время – не причина, а следствие, тень движения, которое куда глубже и страшнее.

Это движение материи из прошлого в настоящее и от настоящего – к будущему так учит философия: она сует вокруг понятия причинности, смыслов, цепочек поступков и последствий, толкует о цене каждой мелочи, которая вскоре станет историей. Философы любят объяснять, что время – ткань, в которой мы прячет свои ошибки и надежды; что прошлое – нечто священное и в то же время обугленное, а будущее – пустая рука, которую можно наполнять смыслом. Физика же говорит проще и жестче: время – координата, одно из измерений; оно подчиняется уравнениям, его можно описать матрицами и метрическими тензорами; в её лексиконе время – не моральный тезис, а параметр, который можно сжимать, растягивать, искривлять, пока не разверзнутся двери, ведущие туда, где стрелки идут задом наперёд. Когда философ и физик встречаются, они спорят не о том, существует ли время, а о том, кому оно принадлежит – людям или формулам, и кто всё-таки платит за путешествие.