Когда большеносый пришёл в себя, он с трудом проговорил: в первую же ночь на них напали – не дрогнув перед пистолетами, потому что у тех были ружья, старые, длинные, но меткие; их окружили, схватили и связали, как скот. Женщину, подозреваемую в колдовстве, сожгли на импровизированном костре; её крики и дым, по словам свидетелей, звучали как предупреждение для всех, кто считает прошлое зрелищем. Троих мужчин подвергли пыткам – неописуемым процедурам, рассчитанным не на мгновение, а на выжженное воспоминание; они пытались выведать «изнанку» душ, обвиняли в антихристианских заговорах, валяли на кол с криками и плетьми, пока не получили нужные им признания. А тот, кто оказался у меня в машине, сумел вырваться из уз – он рассказал, как рывком вырвал однажды руку и, запутавшись в верёвках, как-то протянул ноги и ускакал в толпу, прячась под плащами, пока не нашёл место, где можно было схорониться до утра.
И он бы, по всей видимости, остался без головы, будь я не на той улице вовремя. После того, как я вырвал его с поля боя и увёз в безопасное место, он сидел, дрожал и клялся меж рыданий: «Ей богу, в прошлое – ни ногой!» – слова прорывались через его икоту и надсадное дыхание. В его голосе были и страх, и благодарность, и потрясение: глаза по-прежнему блестели, но в них жила ледяная память о факелах, запахе горящей шерсти и о том, что мир прошлого – не место для туристических шуток.
М-да, вот тебе и удовольствие – средние века.
А вчера один немец сел в машину – высокий, плечистый, с лицом, как из бронзы отлитым: ни усмешки, ни морщины. Глаза серые, блестят, будто изнутри подсвечены холодным светом. За спиной – огромный рюкзак, явно с грузом: ремни натянуты, ткань туго набита чем-то металлическим, углы врезаются в спину. Весь его вид говорил: этот человек не турист, а участник экспедиции, которая может кончиться плохо. Я покосился на него – нутром чувствую, что пассажир сомнительный, но причин отказывать нет.
– Куда желаете, герр? – спрашиваю вежливо. Вежливость – это как страховка для любого таксиста: никогда не знаешь, с кем едешь – с профессором или с маньяком, а «вежливый тон» помогает выжить при любой погоде и в любом времени.
– Я историк, – ответил он с немецким акцентом, от которого слова выходили будто через зубы. – Интересуюсь Второй мировой войной. Хочу увидеть Сталинградскую битву. Для диссертации материала набрать…
А глаза у него сверкают – не от любопытства, а как у человека, которому история нужна не ради науки, а ради реванша. Пахнет подозрением, но я лишь пожал плечами. Мало ли – «учёные» нынче разные попадаются: кто динозавров щёлкает, кто ведьм ищет, кто к фараонам на экскурсию катается.
Я завёл двигатель, включил хронокомпрессор – мотор тихо застонал, словно ныряя в глубину времени. Пошло вращение спирали, салон наполнился серебристым свечением, и стрелки приборов стали крутиться в обратную сторону. Пространство вытянулось в тонкую нить, и мы провалились в хрустящий мороз января сорок третьего.
Когда вспышка схлынула, машина стояла посреди заснеженной степи. Метель била по стёклам, воздух дрожал от грохота артиллерии. На горизонте – огненная дуга, рвались снаряды, клубился дым, гремели моторы. Ветер нёс запах крови, угля и гари. Солдаты, укутанные в шинели, бежали с криками; где-то глухо ухнул танк. Я узнал место: Сталинград, самый ад на земле.
