Я пожал плечами и завёл мотор. Перемещение во времени не похоже ни на шоссе, ни на авиарейс: сначала идёт вибрация, как будто земля под тобой делает вдох; индикаторы на приборной панели рисуют старые таблички лет – как будто кто-то царапает по стеклу прошлое; воздух в салоне густеет, пахнет старыми бумагами, потом морем или коптильней – это зависит от того, куда мы идём. В тот момент, когда катушки достигают резонанса, мир вокруг сглаживается: дома на улице становятся на минуту прозрачными, лица прохожих – лекциями, и мы как будто просматриваем негатив фильма. Затем – удар, мягкий, но глубинный, и автомобиль перестаёт быть машиной в привычном смысле: кузов превращается в комнату без дверей, а дорога – в коридор эпох. Телефонный голос указывает маршрут, счётчик подмигивает цифрами, и окно времени распахивается как занавес на балконе. Мы врываемся в другую эру не с грохотом, а с чувством, будто аккуратно ставим чашку на другой пол; полная инверсия – и снова та же уличная суета, но с оттенком древности.
Один из пассажиров с большим носом, тот самый, который любит самый драматический кадр, сунул мне деньги и сказал, не отрывая взгляда от белых перчаток городской площади: «Заберёшь нас через три дня. На этом же месте.» Я кивнул. Сдал ключи истории в руки человека, который платит за зрелище и не задумывается о том, что зрелище – это ещё и кровь, и страх, и память. Двигатель урчал, как старый кот, а стрелки на приборной панели уже начали отсчитывать обратный отсчёт: три дня, три укола времени, три шанса вернуться без шрамов.
Мне-то что? Заеду, естественно, – раз уж оплачено. Протягиваю им чек и смотрю, как эти «туристы» – в джинсах, одна дама в короткой юбке, магнитофон на плече, со свисающей цепочкой, в другой руке – сигара кубинская, в третьей – бутылка джина, – бодро шагают по центральной площади Ватикана, будто идут не на костёр эпохи, а на концерт под открытым небом. Они болтают громко, хохочут, бросают друг другу фразы, которые звучат сейчас чуть ли не как приглашение к преступлению: блистательные смартфоны, селфи-палка, голубые джинсы, сапоги, блеск помады – и в этом контрасте какая-то неуместная самоуверенность, как у людей, вышедших в супермаркет с картой «безнаказанности». Мне мелькнула мысль – и не из добрых: бедой это пахнет.
Так и оказалось. Когда через три дня подъехал на то же самое место, застал картину, которую не увидишь в туристическом буклете: большеносый с охраной – три строгих мужика в серых плащах, с алебардами, – держались цепко, но видно было, что силы на исходе. У большеносого патроны кончились: он махал алебардой как в ретушированном боевике, без техники и без точности, больше исполнял пантомиму, чем рубил. Нападавшие же – это была отточенная банда: маски, плотные куртки, ближний бой, цепкие крючья; они действовали как отряд, где у каждого своя роль – кто блокирует, кто режет, кто тянет жертву на кол. Их удары были быстры и хладнокровны; видно, что они привыкли к крови и к страху других, и в их движениях не было ни тени сомнения. Если бы ещё немного – и туристу пришёл бы окончательный конец.
Я не стал церемониться: притормозил, распахнул дверь и крикнул: «Эй! Влезай!» Тот посмотрел на меня как на спасителя – глаза огромные, в них мгновенно вспыхнула надежда, которая была похожа на молитву. Он прыгнул в кабину, туфли слетели с пяток прямо при посадке, и я дал по газам. Сквозь боковое стекло видел лица стражников Инквизиции: удивление, затем растущая злоба, губы сжаты в бессильной ярости; они отчаянно махали руками, но не посмели стрелять по движущемуся такси, и наши колёса унесли нас от той площади, где ещё жарко пахло горелым факелом и свежей кровью.
