Читать онлайн Сергей Патрушев - Героиня времени

Запах ударил в нос раньше, чем Анна открыла глаза, — густая, липкая, почти осязаемая смесь протухшей рыбы, кислого пота, гниющих овощей и сладковатого, удушливого дыма дешевых масляных ламп, которые в Нижнем квартале гасили только с рассветом, когда их чадящее пламя становилось окончательно бесполезным. Этот запах был вечным спутником ее жизни, он въедался в одежду, в волосы, в саму душу, пропитывал каждую пору кожи, каждую нитку грубого одеяла, под которым она спала, и, наверное, именно поэтому от него невозможно было избавиться, даже оказавшись за высокими стенами Верхнего города, среди благоухания цветущих садов и дорогих духов. Анна резко села на узкой деревянной кровати, сбрасывая остатки тревожного, липкого сна, в котором она снова бежала по бесконечным темным коридорам, а за ней гналась сама Тьма — бесформенная, безмолвная, всепоглощающая. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, а ладони были влажными от пота. Она снова проспала.

Солнце, это безжалостное, палящее светило, которое в их краях, казалось, светило ярче и злее, чем где-либо еще в королевстве Люмьер, уже вовсю заливало убогую комнатушку, которую Анна делила с матерью. Лучи пробивались сквозь многочисленные щели в рассохшихся деревянных ставнях, рисуя на истертом дощатом полу длинные пыльные полосы, в которых медленно, словно зачарованные, танцевали мельчайшие частицы пыли. Эти золотые дорожки света были здесь единственным напоминанием о том, что существует иной мир, мир чистоты и сияния, мир, к которому Анна так отчаянно стремилась. Проклятие! Сегодня же первый день нового семестра в Академии Света, а она, стипендиатка, обязанная быть образцом прилежания, послушания и благодарности, валяется в постели, как последняя бездельница, словно у нее нет никаких обязательств ни перед матерью, ни перед ректором, ни перед самим Светом, который даровал ей этот шанс.

Она вскочила с кровати, едва не опрокинув стоявший на шатком табурете таз с водой для умывания. Вода плеснулась через край, замочив край старого, выцветшего половика, но Анне было не до этого. Времени на то, чтобы привести себя в порядок по-настоящему, катастрофически не хватало. Она торопливо плеснула в лицо ледяной водой, зачерпнув ее прямо из таза сложенными ладонями, и смыла остатки сна, чувствуя, как холод пробирает до мурашек, как он прогоняет остатки ночного кошмара и возвращает ясность мыслям. Затем она натянула свою студенческую мантию — просторное одеяние из грубого, неотбеленного льна, которое ей выдали в Академии вместе со стипендией. Белая ткань, еще вчера казавшаяся символом надежды, новым началом, пропуском в лучшую жизнь, сегодня выглядела вызывающе, почти преступно чистой на фоне их темной, прокопченной дымом очага комнаты.

Она была как белая ворона, как пятно света в царстве теней, как символ чуждого мира, который не принимал ее, а она, в свою очередь, не могла до конца принять его. Анна провела ладонью по грубой поверхности деревянной двери, на которой мать, заботливо, но безуспешно, годами пыталась отскоблить въевшееся пятно копоти, оставшееся после давнего пожара, когда загорелся дом соседей. В этом жесте, в этих белесых следах от ножа на темном дереве, было столько бессильной любви, столько тихой, отчаянной надежды на лучшую жизнь, что у Анны защемило сердце, и к горлу подступил комок, который она с трудом проглотила.

— Мам, я убежала! — крикнула она в глубину комнаты, где за занавеской, сшитой из старых мешков, еще слышалось ровное, но тяжелое дыхание матери.

Ответа не последовало, лишь тихий, надсадный, сухой кашель — верный признак того, что ночная смена на ткацкой фабрике, где мать работала уже двенадцать лет, опять не прошла даром, и что болезнь, поселившаяся в ее легких несколько лет назад, снова дала о себе знать. Анна закусила губу, подавляя волну гнева и бессилия. Этот кашель был для нее страшнее любой магии Тьмы. Она заслужит эту стипендию. Она закончит Академию с отличием. Она станет магом Света, получит назначение в хорошее место и вытащит их отсюда. Она сделает все, чтобы ее мать больше никогда не видела этих проклятых станков, этой вечной пыли и этой вечной темноты.

Выскочив на улицу, она сразу попала в людской водоворот. Нижний квартал жил своей жизнью, бурной, хаотичной, беспощадной и совершенно не похожей на ту чопорную, размеренную жизнь, что текла в Верхнем городе. Улица, по которой ей нужно было пройти, в это время дня превращалась в один сплошной, ревущий, многоголосый рынок. Торговцы, охрипшие от крика, нахваливали свой товар: горы вялых, побитых овощей, которые в Верхнем городе не взяли бы даже для скота, сомнительного вида мясо, облепленное черными мухами, грубую обувь из недубленой кожи, которая натирала ноги до кровавых мозолей, но была единственной доступной роскошью для тех, кто работал по четырнадцать часов в сутки. Телеги, запряженные изможденными, тощими лошадьми с торчащими ребрами, с трудом прокладывали себе путь сквозь плотную, колышущуюся толпу, а их возницы осыпали прохожих отборной бранью, размахивая кнутами.

Дети в лохмотьях, босоногие и чумазые, шныряли под ногами, выпрашивая монетку или норовя стащить зазевавшийся кошелек, их глаза, слишком взрослые и слишком голодные для их возраста, следили за каждым движением прохожих. Воздух был пропитан пылью, влагой, потом и этой вездесущей, неистребимой вонью нищеты, которая, казалось, была не просто запахом, а самой сутью этого места.

Анна ловко лавировала в этом бурлящем потоке, прижимая к груди потрепанную холщовую сумку с книгами, которые она получила в библиотеке Академии в конце прошлого семестра. Её белая мантия, не успевшая еще запачкаться уличной грязью, была здесь подобна флагу, который невозможно не заметить.

Одни смотрели на нее с плохо скрываемой завистью, в их глазах читался немой вопрос: почему она, а не я? Почему ей выпал этот шанс, а нам суждено гнить здесь до конца дней? Другие — с откровенной враждебностью, видя в ней предательницу, которая переметнулась на сторону богачей. Третьи — с тупым, равнодушным безразличием, потому что в их жизни не осталось места ни для чего, кроме ежедневной борьбы за выживание. Она чувствовала эти взгляды кожей, они жгли ее, как пощечины, но она не замедляла шага. Привычка. Она научилась быть невидимой, даже будучи одетой в белое. Она научилась не слышать шепот за спиной и не видеть презрительных усмешек. Она научилась проходить сквозь толпу, как нож сквозь масло, не оставляя следа.

Она свернула в узкий проулок, который служил коротким путем к мосту, соединявшему Нижний и Верхний города. Этот путь был грязнее, темнее и опаснее, но значительно быстрее, а скорость сейчас была важнее чистоты и безопасности. Здесь, вдали от главных торговых рядов, вонь стала еще концентрированнее, еще невыносимее. В сточных канавах, лениво журчащих вдоль кривых, заплесневелых стен, плавали отбросы, дохлые крысы и прочие следы человеческой жизнедеятельности. Анна задержала дыхание и ускорила шаг, перепрыгивая через лужи мутной, зловонной жижи, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть той удручающей картины, которую она и так знала наизусть.

Наконец, она вынырнула на небольшую площадь перед мостом. Здесь всегда толпились те, кто шел на работу в Верхний город: слуги в потертых ливреях, повара с огромными корзинами, уборщики с ведрами и щетками, мусорщики с тележками, прачки с узлами грязного белья. Они стояли с опущенными головами, послушно предъявляя страже свои помятые, засаленные пропуска, и в этой их покорности, в этой привычной обреченности было что-то глубоко унизительное.

Анна, с ее студенческим жетоном из блестящей латуни, имела право прохода без очереди, но все равно чувствовала на себе тяжелые, изучающие взгляды стражников, которые, казалось, видели насквозь и ее саму, и ее жалкую попытку казаться своей в мире, куда ей не было хода. Она была чужой и там, внизу, среди своих, и здесь, наверху, среди чужих. Она была мостом между двумя мирами, но мостом, по которому не хотел идти никто.

Мост Скорби, как его называли в народе, был величественным сооружением из белого мрамора, возведенным, как гласила легенда, еще в эпоху Первого Короля-Светоча. Он был построен на костях и поте тысяч рабочих из Нижнего квартала, и потому его официальное название — Мост Единства — так и не прижилось среди простого люда.

Он казался символом недостижимой мечты, вознесшимся над пропастью грязи, бедности и отчаяния, и в то же время — символом непреодолимой пропасти, разделявшей два мира, которые никогда не смогут понять друг друга. Анна шла по нему, и с каждым шагом воздух становился чище, а краски — ярче, словно сама реальность менялась, преображалась, очищалась от скверны. Она оставила позади серый, монохромный, удушливый мир Нижнего квартала и вступала в мир, где даже небо, казалось, было более голубым, а солнце — более ласковым.

Верхний город встретил ее тишиной и прохладой. Широкие проспекты, вымощенные гладким, отполированным камнем, были пустынны, если не считать редких прохожих, неспешно прогуливавшихся в тени деревьев. По ним бесшумно проезжали экипажи, запряженные породистыми, ухоженными лошадьми, чьи гривы были украшены разноцветными лентами, а на дверцах экипажей красовались фамильные гербы древних аристократических родов. Вокруг возвышались здания из белого камня, украшенные изящными колоннами, лепниной и барельефами, прославляющими Свет и его служителей, великих магов прошлого, победивших Тьму.

Воздух был наполнен ароматами цветущих садов, свежей выпечки, доносившейся из пекарен, и дорогих духов, которые оставляли за собой дамы в пышных платьях. Это был мир порядка, богатства, незыблемого спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Мир, к которому Анна так отчаянно стремилась и который с таким же отчаянием ее отторгал. Она шла по этому миру, как по чужому сну, боясь проснуться и боясь, что этот сон никогда не станет явью.

Ворота Академии Света — массивные, кованые, украшенные золотым гербом королевства Люмьер, на котором был изображен пылающий факел, разгоняющий тьму, — были уже близко, когда Анна поняла, что безнадежно опаздывает. Поток студентов, еще недавно заполнявший просторную площадь перед входом, иссяк, оставив после себя лишь несколько запоздавших фигур, торопливо вбегавших в распахнутые двери главного корпуса. Она бросилась бежать, чувствуя, как белая мантия хлопает ее по ногам, как сумка с книгами больно бьет по бедру, как сердце выпрыгивает из груди.

Опоздание в первый же день семестра — это выговор, это запись в личном деле, а для стипендиатки, за которой наблюдают с особым пристрастием, — почти гарантированное лишение места и возвращение в ту самую серую, безысходную жизнь, из которой она так отчаянно пыталась вырваться.

— Куда так торопишься, нищенка? — раздался сзади насмешливый, полный презрения голос.

Анна резко обернулась, чувствуя, как внутри все сжимается от предчувствия неприятностей. Ей навстречу, лениво прогуливаясь, шли трое студентов. Двое юношей и девушка. Их мантии, сшитые из дорогого, блестящего шелка, а не из грубого льна, как у Анны, сверкали белизной, а на шеях, поверх высоких воротников, висели тяжелые золотые медальоны с гербами их семей — знаки принадлежности к высшей аристократии, к тем, кто правил этим королевством на протяжении многих поколений.