Жрун у мусорных баков стоял на своём месте. Покачивался, голова опущена. Тот же, что утром. Метрах в тридцати левее моего маршрута. Не двигался, не поворачивался. Ветер дул от домов ко мне — правильный ветер, уносящий мой запах назад, к подъезду, а не к нему.
Второй жрун сидел на лавке. Тот же, что вчера. Я его узнал. Руки на коленях, голова свесилась к груди. Может спал, если они вообще спят. Я прошёл мимо него в семи метрах, и он не пошевелился.
Третий и четвёртый — дальше, у парковки и у дальнего подъезда. Силуэты в тумане, нечёткие, размытые. Далеко. Неопасно.
Детская площадка. Качели скрипели на ветру, тихо, мерно. Горка мокрая, с неё капало. Песочница размокла в кашу. Я прошёл мимо, стараясь не наступать на лужи.
Проезд между домами — пусто. Стены с двух сторон, мокрый асфальт, лужи. Тридцать секунд.
Дорога. Пустая. Две полосы, разделительная полоса с выцветшей разметкой. На дальней стороне, у тротуара, перевёрнутый мусорный бак, из него высыпались пакеты и бутылки. Ветер шевелил пакет, тот перекатывался по асфальту с тихим шелестом.
УАЗ стоял у забора, с внешней стороны, рядом с воротами кооператива. Дядя Серёжа не держал его внутри бокса — машина была слишком высокая с тентом, не влезала под притолоку. Он ставил её здесь, на утоптанной площадке между забором и дорогой, и закрывал на замок руля и дверей. Зелёный, квадратный, с брезентовым верхом, широкими колёсами и грязью в протекторе. Машина была старше меня.
Я достал ключи. Брелок с оленем. Вставил в замок водительской двери, повернул.
Руль тонкий, чёрный. Приборная панель — стрелки, тумблеры. Сиденье жёсткое, тканевое, протёртое по краям. На пассажирском — брезентовая сумка, пустая. На заднем сиденье — канистра, двадцатилитровая, пластиковая. Я качнул. Тяжёлая. Полная или почти. Бензин. Дядя Серёжа хранил запас. В баке тоже должно быть — он заправлялся, когда стрелка падала до четверти, военная привычка. Значит, полбака плюс канистра. Литров пятьдесят, может шестьдесят.
Я начал разгружать. Не торопясь, аккуратно разложил припасы внутрь. Обрез оставил под водительским сидением.
Закрыл дверь. Обошёл машину. Проверил колёса — накачаны, протектор глубокий. Запаска на задней двери — на месте, закреплена. Брезентовый тент — натянут, без дыр, завязки на месте. Задний борт закрыт на щеколду.
Я отошёл на шаг и посмотрел вокруг.
Улица за гаражами была пустой. Дорога уходила в обе стороны и растворялась в тумане через сто метров. Ни движения, ни звука. Фонарные столбы стояли вдоль обочины, мёртвые, без света. На одном из них висел рекламный баннер, уже бессмысленный.
У забора кооператива росли кусты — голые ноябрьские ветки, без листьев, мокрые. За кустами — пустырь, потом следующий дом, панельный, такой же, как наш. Окна тёмные. Ни огня, ни движения. Дом стоял, как коробка, из которой вынули содержимое.
На дороге, метрах в семидесяти, стоял жрун. Один. Далёкий, еле различимый в тумане. Стоял посреди проезжей части, лицом в сторону от меня, и не двигался. Как столб. Как памятник самому себе.
Я вернулся к УАЗу, запер дверь, убрал ключи в карман.
Обратно через дорогу, через проезд, во двор.
Вчерашние сумки с припасами лежали на асфальте, метрах в двадцати от подъезда, там же, где мы их бросили, когда бежали от жрунов к Шевроле.
Я присел, быстро проверил содержимое. Все на месте, ничего не испорчено, хоть и потоптано. Повернулся, подхватил все и пошел обратно к УАЗу.
