Ряженый какой-то. Или блаженный. В любом случае – не санитар и не мент. Скорее похож на пациента психушки.
Парнишка тем временем подскочил ближе, сунул мне под нос глиняную плошку, расплескав половину по дороге.
– Рассольчику! Испейте, барин, вам полегчает. Вы вчерась так изволили гневаться, так гневаться…
Я взял посудину. Молча. Пить сразу не стал – понюхал. И правда огуречный рассол, мутный, с укропом.
Молчание парень расценил по-своему. Осёкся, побледнел, сделал несколько осторожных шажочков назад.
– Вы… вы не серчайте, барин. Я ж как лучше.
Барин… С какого перепугу он называет меня барином? С другой стороны, мне и «Аркадий Петрович» вообще никак не лепится. Бред какой-то.
– Где мы? – Голос звучал хрипло, будто я всю ночь орал песни. И ещё… он, как и руки, сильно не походил на тот баритон, обладателем которого я был всю жизнь. Моложе, что ли.
– Дык на постоялом дворе, батюшка, в Аксиньине! – Пацан уже не стоял на месте – метнулся к лавке, подхватил чьи-то сапоги, видимо, мои, пристроил их у стены, тут же поднял с пола валявшийся кушак и принялся его наматывать себе на локоть. – Не признали спросонок? Оно и немудрено, вы вчерась такие были…
Он замялся, посмотрел на меня с сомнением, будто не был уверен, стоит ли говорить это вслух.
– Сильно выпимши. Мы ж как из Питербурха выехали, вы всю дорогу серчали, а тут, на последнем перегоне, и осели. Столпово отсюда рукой подать, вёрст тридцать, ещё вчера дома были бы, а вы – стой, Сенька, никуда не поеду, наливай…
Пацан бросил кушак на стол, подлетел к окну, зачем-то толкнул раму – та не поддалась, – махнул рукой и развернулся обратно.
– И то ведь понять можно, Аркадий Петрович, боязно вам. Батюшка, Пётр Николаевич, письмо прислали строгое, немедля, мол, быть – а с чем быть-то? В полку вас, почитай, полгода не видели, только числитесь. Господа офицеры интересовались, где, дескать, юнкер Вельяминов пропадает, а юнкер Вельяминов… – Сенька снова осёкся, зыркнул на меня, потом понизил голос и продолжил: – Ну, вы сами знаете, где пропадали. По каким домам.
Юнкер Вельяминов. Значит, я не просто Аркадий Петрович. Я ещё и Вельяминов, и юнкер, и полгода где-то шлялся вместо службы.
Копилка сведений пополнялась. Правда, легче от этого не становилось.
– А главное – деньги, – трагически сообщил Сенька, снова хватаясь за кушак, причём с таким видом, будто он или меня хочет им удавить, или сам на нём удавиться. – Денег-то нету, Аркадий Петрович. Всё спустили. И что из дома было прислано, и что в карты… Ох, не мне бы вам это сказывать. – Он прижал кушак к груди. – Вы ж давеча сами убивались: как, говорите, батюшке на глаза покажусь, что про долги ему сказывать буду… Может, придумали уже? За ночь-то?
Он остановился, впервые за всю тираду, посмотрел на меня с надеждой – так собака смотрит на хозяина, ожидая, что тот сейчас достанет из воздуха колбасу и всем сразу станет хорошо.
Придумал ли я, что сказать отцу про долги… Зашибись. То есть по итогу, помимо чужого тела и чужого имени, у меня имеется какой-то там батюшка.
Отвечать на Сенькин вопрос не пришлось. Дверь снова скрипнула, и в комнату бочком протиснулся новый персонаж этого художественно-исторического дурдома.
Персонаж выглядел не менее колоритно, чем мой слуга. А то, что вихрастый Сенька именно слуга, уже не оставалось сомнений. У меня вообще в принципе сомнения имелись только по одному вопросу – не сошёл ли я с ума?
