Читать онлайн Маргарита Ардо - Ход котом

– Извозчик! – крикнула я, поставив на скамью модный красный саквояж с чуткой предосторожностью – как бы не треснула крокодиловая роскошь от такого мороза…

К счастью, косматые дворняжки не обратили на саквояж никакого внимания – их тянуло в тепло допотопного здания вокзала. Собственно, и мне туда хотелось, но у меня было дело. Важное, не для чужих глаз и ушей.

Метель била в лицо, методично накрывая неповоротливый, как время в очереди, ветхий южный городок. Непривычный к зиме, он, казалось, вздрагивал от колкой вьюги и не знал, куда спрятаться. Фонарь с размаху колотился о столб, как пьяница лбом в чужую калитку. Ветер клонил к земле припорошенные снегом, замерзшие намертво алые розы на высоких стеблях.

Вокзальные служащие с пунцовыми, как рождественские яблоки, щеками кутали носы в шарфы. Часто моргая, дюжие охранники пытались сбить налипающие снежинки с ресниц, но им это не помогало. И хорошо: на мои документы они даже не глянули…

Высоко поднятые воротники, тулупы мужиков, постукивания валенок один об другой, завихрения поземки по-над подбитой рытвинами дорогой, потемневшие лапы елок в печали и ошалевшие от мороза юкки. А папа говорил, тут чудо как хорошо! Врал, наверное. Как обычно…

Здоровенный тулуп в шапке, нахлобученной так, что между двумя краями вывернутой овчины, лишь сосредоточившись, можно было рассмотреть глаза, зашевелился на козлах и с хрустом подкатил по мостовой.

– Куда, барышня?

– Горбатая улица, тринадцать. Дом с витражами и круглой башней, тот что с вензелями на стенах, – выплевывая изо рта пургу, проговорила я.

– Там не живет никто, барышня, – буркнул извозчик.

– Я живу.

– И не боитесь?

– С чего бы? Я там родилась.

***

Несколько минут ухабистой и малоприятной дороги в обнимку с саквояжем не располагали к разглядыванию достопримечательностей. Сквозь вьюгу в глаза мало что разберешь. Я расплатилась с извозчиком, застрявшим в сугробе из любопытства. Поднялась по заснеженным ступенькам парадной и достала большой железный ключ с вензелем.

– Барышня из Багриных будет? – Извозчик, наконец, не выдержал давления пытливости на мозг.

– Из них. – Кивнула я и, незаметно плюнув на ключ, провернула его в замочной скважине.

– Может, гостиница лучше?

– Разберусь, милейший.

Мужик в овечьем тулупе крякнул и вряд ли заметил синюю искорку, влетевшую в дом одновременно с поворотом ключа. Зато дверь поддалась и, слегка скрипнув, поприветствовала. Я вошла в промерзлое помещение. Искра нашей семейной магии пролетела по коридору, по комнатам, под потолками с лепниной, по углам с колоннами и большими печами, покрытыми изразцами, словно сообщая всему, что могло прятаться в тени: «Спокойно, свои! Трогать нельзя!»

Захлопнув высокую дверь, я поклонилась в сиреневые сумерки пустого дома и сказала:

– Приветствую тебя, хозяин.

Пространство, секунду назад мертвое, задышало, отозвалось ответным чувством, словно кто-то крикнул из дальних комнат «Ура!» и побежал мне навстречу. Несмотря на холод, внутри стало тепло.

Я прошла в столовую, сдернула с большого круглого стола белую простыню и поставила саквояж. Наконец-то я открою его и…

Во входную дверь затарабанили железным кольцом, что торчало снаружи, словно на пожар. Я в сердцах выругалась и открыла. На пороге стояла деваха лет шестнадцати, крупная, розовощекая, с рыжими курчавыми прядками, торчащими из-под серого пухового платка. В руках ее красовались дрова. Деваха без «здрасьте» затараторила, выплескивая на ходу восторг и услужливость:

– Вот уж никак не ждали, что молодая барышня приедет до дому, а не старый хозяин! Та нехай, нам одно любо, что туточки вы! Все как положено, честь по чести за домом следили. Таперича, как договорено, я сразу шасть и к вам. Не татка, не мамка, а я, бо как куча мала дома народу – мешалкой не перевернешь, старшим некогда, меня и назначили тута главной.

– Стоп, любезная! – Остановила я поток слов, готовый меня снести вместе с пургой в лицо. – Что ты от меня хочешь?

– Как што? – Она показала на дрова, сунув охапку чуть ли мне не в нос. – Топить. Договорено было со старым хозяином. Раз зима…

И правда зуб на зуб не попадал. Я пропустила девицу в дом, покосившись на саквояж на столе. Придется обождать.

Деваха забегала туда-сюда, замельтешила, со знанием дела растапливая печь в гостиной, затем в спальнях наверху. Орудовала кочергой, таскала откуда-то новые дрова, подкладывала щепки, раскрасневшись еще больше. Зажигала свечи, воткнув их в канделябры одну за одной.

– Звать-то тебя как? – спросила я, расстегивая шубку – в доме стало жарко и светло.

Дом девушку признавал, даже как-то любил ее. Вот и теперь он, словно довольный кот, развалился, мурча от удовольствия в сытом тепле. Меня тоже начало размаривать. Но руки уже чесались раскрыть саквояж…

– Настасья. Палатовы мы. – Она мотнула головой куда-то влево. – С задней улицы. Через двор тропка, калитка потайная тама. А вас как величать?

– Анна Филипповна. Благодарю тебя, Настя, за работу. Все замечательно! – Я протянула ей деньги. – Дальше я сама.

– Спасибочки. – Увидев щедрую плату, девица заулыбалась пуще прежнего, но вдруг спохватилась: – Ой, а вечерять? Как же вы с дороги ни пивши, не емши?

– Настя, спасибо, у меня есть чем ужинать. Спокойной ночи. – Я дала ей еще монету и закрыла входную дверь.

Задвинула шторы, чтобы при свете в семь свечей с трех канделябров любопытствующие аборигены не глазели в окна. Стащила простыни с дивана, стульев, кресел, и комната обрела жилой вид. Я одернула дорожное платье из прекрасного английского сукна. Подошла к саквояжу. Протянула руки к застежке.

Стук в дверь.

***

На крыльце снова стояла Настасья. Она пошла на меня, держа как таран накрытый рушником горшок. Я хотела было не пускать, но поняла, что возможны потери, так что все-таки отступила.

– Холодная говядина, огурчики соленые, лук зеленый, мамка на окошке ростит, пирога кусок с капустой. Извиняйте, барышня, шо так скромно. Можа, вам картошечки отварить?

– Всего достаточно! Спасибо, Настя, больше не надо.

Я протянула ей еще денег, но та запричитала:

– Куды ж, куды ж, вы и так за топку платили. – И сгребла все подчистую.

Вот и прекрасно. Я предпочитаю честный товарно-денежный обмен. Без недомолвок.

– А можа…

– Это всё, Настя. Меня не беспокоить до двенадцати дня завтра.

– А ежели…

– Настасья. Иди домой. Спасибо! – Отчеканила я, бросая взгляд на саквояж.

***

Наконец, я осталась одна. Заперев дверь, я решительно направилась к саквояжу. Он по-прежнему стоял на столе. Латунный обод, темно-красная крокодиловая кожа, небольшой, но удобный.

В дверь постучали. Я мысленно зарычала и сжала кулаки, собираясь вопреки заветам папы, окутать дом защитной магией, чтобы обо мне, наконец, все забыли и оставили в покое.

На пороге стоял высокий темноволосый молодой мужчина в черной шинели. Монументальный и припорошенный снегом, как статуя императора перед дворцом. Нос и скулы были однозначно достойны царских кровей. И подбородок… Мне в глаза бросилась серебристая звезда магоконтроля на лацкане. Дыхание сперло: «Так быстро успели доложить?» Даром что он был красив. Мужчина, не лацкан. Хотя и тот был пошит тщательно, явно не в переулке косых ведьм.

– Добрый вечер, сударыня, – сказал он низким интригующим тембром, и в животе моем что-то отозвалось: то ли страх, то ли голод с дороги, то ли зов запретной любви, о которой приличным девушкам было знать не положено, но мне как-то довелось.

Я с достоинством склонила голову, мурашки пробежали по спине и затылку.

– Добрый вечер. С кем имею честь?

– Александр Ильич Гроф, инспектор из магоконтроля. Я могу войти?

– Простите, сударь, я только что с дороги… Нынешние путешествия в поездах выматывают, я чрезвычайно устала.

– Я вас не задержу.

– Хорошо, проходите.

Мужчина вошел слегка настороженно, осмотрелся с любопытством, снял фуражку и перчатки, стряхнул снег с плеч и волос мощной рукой и посмотрел на меня гораздо внимательнее шефа столичной стражи.

– Нам стало известно, что кто-то заехал в дом бывшего королевского мага Филиппа Арнольдовича Багрина, сбежавшего давеча из суда…

– До суда, – подчеркнула я, – и суд не состоялся. Официальный приговор моему папеньке не был объявлен. Я, кстати, его дочь, Анна Филипповна Багрина.

– Рад знакомству. Однако ваш отец находится в розыске по делу о государственной измене. Где он, сударыня? – Инспектор посмотрел на меня так, словно я украла здесь всё, включая дрова.

– Вы знаете? – С надеждой спросила я.

– Нет. А вы?

– Увы… – Грустное лицо мне всегда хорошо удавалось.

Его бровь вопросительно изогнулась, словно на этот раз печаль у меня получилась не очень.

Похоже, этот инспектор та еще заноза. Да пошли Господь ему блох, чтобы думать обо мне было некогда! Хотя жалко: такому симпатичному – и блох…

– Я уехала из столицы в этот одинокий дом, потому что больше не могу выдерживать сплетни и толки. А учитывая побег, непонятный статус моего отца и то, что он меня бросил, можно сказать, что теперь я сирота. Это весьма горестно, сударь, для меня лично. Но перед законом я чиста и приехала сюда за покоем! – Последнее слово я подчеркнула, как писарь важное.

– Но вы маг, – не спросил, а констатировал он.

– Родителей и дар Божий не выбирают, – сказала я, скромно потупив глаза.

– Я обязан проверить дом.

– Он пуст. Со мной только этот саквояж с дамскими вещами.

– Ясно.

Темноволосый красавец сунул свой императорский профиль во все комнаты, даже в те, в которых я еще не побывала, постоял перед старым прямоугольным зеркалом в латунной раме во весь рост. Покрутил в пальцах синий шарик – распознаватель запретной магии – и ничего не нашел. Точнее, никого. Оценив беглым взглядом саквояж, инспектор заглянул внутрь и захлопнул обратно, видимо, решив, что между корсетом, чулками и панталонами беглому колдуну не спрятаться.

– Простите.

А я удивилась, что его можно было смутить дамским бельем.

– Дом не обжит, – вдруг сказал инспектор. – Если желаете, могу сопроводить вас в гостиницу.

– Нет! – как-то слишком резко выдала я. – Единственное, что я хочу, чтобы меня оставили в покое!

– Как угодно. Но если…

– Мне больше ничего не нужно! Только выспаться в доме моих родителей! Будьте любезны…

Инспектор вежливо попрощался и снова посмотрел так, что меня пронзило мурашками с ног до головы, и я поняла: он обязательно вернется. Возможно, Настасья, извозчик и даже привокзальные дворняги состоят у него на службе. Врал папа мне про этот город, ох врал…

Впрочем, папа врал не только мне, но и самому императору. И венценосному это не понравилось. Между плахой и ссылкой папины перспективы на будущее пока остановились где-то на уровне виселицы. Пора привыкать к публичному статусу сироты. Может, даже следовало пошить черное траурное платье? Или пока довольно коричневого – под цвет уныния и запаха чужих домыслов…

***

Взяв волю в кулак, я прождала целый час. Никто не стучал. Не приходил. За шторами стемнело, буран разыгрался пуще прежнего. Я подошла к саквояжу. Со вздохом щелкнула замком, поднесла амулет, закрыла и открыла еще раз. А потом склонилась к саквояжу и сказала:

– Папа, вылезай.

Саквояж пошевелился, раскачался, заходил ходуном. На раскрытых половинках появились две смуглые мужские руки, унизанные перстнями. Из саквояжа вылезла взъерошенная голова. Кудрявые, чуть прореженные сединой темные волосы, толстый нос, крючковатый слегка, подстриженные, до неприличия распушившиеся борода и усы, ершистые брови, глаза – карие ежики с чертенятами.