Хранитель Снов - страница 2

Переход был мгновенным. Серый туман сменился тьмой. Густой, тяжёлой, наполненной стонущими звуками и смутными, бесформенными угрозами. Я был не в чьём-то теле. Я был над этим сном. Наблюдателем, парящим под потолком низкой, задымлённой комнаты.

Его сон был предсказуемо убог. Грязное пространство, напоминавшее то ли кабак, то ли подсобку, где его самого пинали и обзывали бесформенные тени-фантомы. Он стоял посреди этого хаоса — большой, рыхлый, в растянутой майке. Но здесь он не был тираном. Он был жалок и слаб. Тени тыкали в него пальцами, обвиняли, смеялись. Он отмахивался, бормоча что-то невнятное, и в его сне явственно чувствовался запах страха. Страха неудачника, который может быть жестоким только с теми, кто слабее.

«Нужно внести элемент… педагогики», — решил я.

Сосредоточившись на одной из атакующих теней, я вдохнул в неё свою холодную, непреодолимую волю. Я захотел, чтобы тень перестала кричать и... заговорила. Спокойно. Тихо. Голосом, который будет буравить ему мозг даже после пробуждения.

Тень замерла. Её размытые черты стали чёткими, ледяными. Она подошла к мужчине вплотную. Он замер, заворожённый.

— Борис, — сказала тень голосом, в котором не было ничего человеческого, только бездонная, звёздная пустота. — Посмотри на свои руки.

Он посмотрел. На его грубых пальцах стали проступать тонкие, ярко-алые нити. Они тянулись в темноту, за пределы сна.

— Это нити её страха, Борис, — прошептала тень, и её шёпот заполнил собой всё пространство. — Они питают твою ничтожность. Но теперь... теперь они поглотят тебя.

Я захотел, чтобы нити ожили.

Они дёрнулись. И поползли. По его рукам, к плечам, к шее. Он замер, боясь пошевелиться. А нити всё ползли и ползли, впиваясь в руки, ноги, туловище. Острые, как иглы, они проникали под кожу — мучительно медленно и неотвратимо. Борис вскрикнул, попытался вырваться, но нити держали крепко.

А из темноты, откуда они тянулись, послышался звук. Вначале один: тихий, прерывистый всхлип. Потом ещё. И ещё.

Детский плач.

Плач Лены.

Он нарастал, множился, сливаясь в жуткий, неумолимый хор, который исходил уже отовсюду — из стен, из пола, из самого воздуха. И в этом хоре не было ни слов, ни смысла. Только боль. Только страх. Только то, что накопилось в маленькой девочке за годы его жестокости, злобы и равнодушия.

Теперь это всё возвращалось ему сторицей.

Отчим, Борис, зажал уши. Его лицо исказила гримаса боли и настоящего, животного ужаса.

— Нет! Прекрати! — заорал он, но его голос потонул в детском плаче.

— Он видит тебя, Борис, — продолжала тень неумолимо.

— Тот, кто пришёл со мной. Тот, кто повелевает снами. Он теперь всегда будет видеть. Каждую плохую мысль. Каждый взгляд. Он спустит к тебе Ужас, который будет повсюду. Ждать тебя в темноте за дверью туалета. В отражении стенок бутылки. В тишине после твоего крика. Начни снова — и он заберёт тебя в вечный Мрак.

Я усилил эффект. Я направил на Бориса волну чистого, нефильтрованного осознания — осознания того, что за ним наблюдают, что тьма, в которой он стоял, стала аквариумом, а за стеклом стоит нечто невообразимое.

Он рухнул на колени и завыл. Не заплакал. Именно завыл, как затравленный зверь. Он рыдал, бился головой о стены своего же сна. Когда я убедился, что урок проник достаточно глубоко — не в мозг, а в подкорку, в тот животный инстинкт, который всегда сильнее пьяного угара, — я отпустил контроль. Сон стал распадаться, поглощая рыдающего человека. Я «отплыл» назад, в свою уютную, тихую вселенную.