Хруст в брюхе - страница 3

— Они… свои же… — попытался я мысленно возразить, всё ещё цепляясь за призрак человеческой логики.

«Свои? — Клещер фыркнул. — Посмотри на них. Видишь эти зазубрины на мандибулах? Это от меток. Они из другого клана, идиот. Твой «родной» муравейник, в теле которого ты проснулся, сейчас, наверное, уже представляет собой кучку трупов и яиц. Эти ребята — мародёры. А ты — ценный ресурс, который ещё дрыгается. Поздравляю с переводом в статус «консерва»».

Пока этот внутренний диалог длился секунду, они уже развернулись в полукруг. Их антенны дрожали, считывая воздух. Они уловили мой страх (остаточный), мою агрессию (нарастающую) и, главное, запах осы — сладкий, жирный,энергетический. Голод в их коллективном разуме стал осязаемой силой.

Один, чуть крупнее других, сделал шаг вперёд. Его хитин был в старых шрамах. Ветеран. Он щёлкнул мандибулами — резкий, сухой звук, означавший в их примитивном языке что-то между «отпусти» и «умри».

Инстинкт, наконец, пересилил остатки рефлексии. Я не стал раздумывать. Ябросил в него окровавленный кусок брюшка осы.

Это было не по-муравьиному. Муравьи не кидаются едой. Они либо несут, либо жрут. Мой бросок был неуклюжим, человеческим жестом отчаяния. Кусок мяса шлёпнулся ветерану на голову, забрызгав его мутной гемолимфой.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Даже их феромонный фон дрогнул от недоумения.

А потом — взрыв.

Ветеран, оскорблённый до глубины инстинктов, рванулся вперёд. За ним — остальные четверо. Они двигались не хаотично, а как части механизма. Двое — в лоб, чтобы отвлечь. Ещё двое — по флангам, чтобы зайти сбоку и вцепиться в ноги. Ветеран — для решающего укуса в уязвимое сочленение головы.

У меня не было времени на тактику. Была только ярость, голод и скрипучий голос в брюхе: «Не стой как столб! Шевели своей хитиновой жопой!»

Я отпрыгнул назад, спиной в земляную стену. Это спасло от охвата с флангов. Двое «лобовых» врезались в меня почти одновременно. Их мандибулы, острые как бритвы, впились мне в грудной щит. Боль — острая, локализованная — пронзила меня. Но это была не та вселенская агония от яда осы. Это быларабочая боль. Боль от того, что тебя режут. С ней можно было жить. Вернее, с ней нужно было убивать.

Я вцепился мандибулами в ближайшую голову. Не рассчитывал, не целился. Просто сомкнул челюсти с той дикой силой, которую дало мне тело солдата.Хруст. Уже знакомый, уже почти родной. Голова муравья под моей хваткой треснула, как орех. Его тело обмякло, заливая мои челюсти новой порцией кисло-сладкой гемолимфы. [СИЛА: 2]. Убил. Снова.

Но остальные уже облепили меня. Один вцепился в мою больную ногу, и я почувствовал, как хитин там наконец поддаётся. Другой, тот самый ветеран, забрался мне почти на спину, его мандибулы искали шею. Его вес пригнул меня к земле.

Я забился в дикой, неконтролируемой пляске. Бил конечностями, вертелся, пытался стряхнуть их. Это было глупо. Это было по-звериному. Но это работало. Муравей на моей ноге отлетел, ударившись о стену. Ветеран на спине держался мёртвой хваткой.

«Железа! — рявкнул Клещер. — У него за правой мандибулой! Там мешочек с феромоном тревоги! Вырви её! СЕЙЧАС!»

Мысль была настолько чужой, что я её почти не понял. Вырвать железу? Зачем? Но тело уже реагировало. Моя передняя конечность с когтем рванулась к собственной голове — нет, к головеветерана, которая была прямо рядом. Я не видел никакой железы. Я видел только хитиновую пластину, усики, чёрный блеск фасеток.