Читать онлайн Ярослав Золотарёв - Хулио Сиберито

С величайшим волнением приступаю я к труду, в котором вижу цель и оправдание своей бестолковой жизни, — к описанию дней и речей Учителя Остапа Бендера, которого в Барселоне знали как Хулио Хуренито, а Томск, переиначив на свой лад, прозвал Хулио Сиберито.

Память моя одряхлела прежде времени. Тому виной калейдоскопическое изобилие событий последних лет, а также обстоятельства, о которых я расскажу в конце книги. Здесь скажу только, что четыре месяца казённого дома за Челябинской таможней, на баланде и без сахара, ещё ни одной памяти не пошли на пользу. Сахар там выдавали по праздникам, а праздников, по тамошнему календарю, в ту осень не случилось. Со страхом думаю я о том, что многие речи и анекдоты Учителя навеки утеряны для меня и для мира.

Но образ его ярок и жив. Он стоит передо мной, длинный и лёгкий, в фуражке с белым верхом, сдвинутой на затылок, в выцветшем японском шарфе, который он не снимал даже в июле, и в испанских сапогах, о которых ещё будет речь. Задумавшись, он трогал пальцами горло под шарфом: там был старый шрам, о происхождении которого он каждому рассказывал по-разному — то дуэль в Гейдельберге, то операция в клинике Бурденко, то неудачное бритьё в Щегловске. Он стоит и тихо усмехается. Учитель, я не предам тебя!

Я иногда ещё пишу по инерции стихи, притом на сибирском наречии. Возрождение наречия у нас в моде с середины двадцатых годов. В Томске о нём спорят три кружка и две газеты, выясняя, как по-сибирски будет «телефон», «паровоз» и «электромеханический завод», и всякий раз расходятся врагами. Правительству, занятому то кризисом, то перевооружением, а теперь войной, которая стоит у всех ворот сразу, не до наречия: законопроект о нём седьмой год лежит в согласительной комиссии, по соседству с признанием Алаша. Я тоже предлагал слова; из них привились два, и оба неприличные. Ещё я писал стихи, и одни из них даже пели. Джаз-банд ресторана «Европа» исполнял их по субботам под саксофон, не понимая ни слова; публика не понимала тоже, но хлопала. Привожу их здесь не из тщеславия, а потому, что Учитель — единственный из моих слушателей — дослушал их до конца, а дослушав, сказал, что это первая честная песня о нашем времени.

«От избы на вольготу, от стен ейных карих сожжоных Мы хурнувшы телы гля достальна воропа на Полдень Розторгуючи дружниц, ликуючи всех поврежонных, Сментовавшы писанни, идём как розхристанной взводень. Исковеркавшы клятвы, мы рвёмса в наполненну пряху, Вона лихо айдат в Богом брошенной город в камнинах, Дык докель подеватьса от зехла, плюючево жахом, Скоко слёз у людьов мы не пйом, не пьянит та бражына!»

Ещё Учитель сказал, что лет через пятьдесят эти стихи будут петь куда громче, под электрические гитары, лохматые молодые люди, которые знать не будут, кто их написал. Я принял это за насмешку. Теперь, зная, сколько его предсказаний сбылось и как не сбылось одно, самое главное, я ни за что не ручаюсь.

На вопрос о профессии я бесстыдно отвечаю: «Диалектолог», — и всякий раз чиновник, заполняющий анкету, переспрашивает и пишет «диетолог». Кроме того, я анархист, то есть человек, считающий всякое государство злом, а наше — злом наименьшим и потому особенно подозрительным. Но всё это относится к быту. По существу же мне было бы весьма обидно, если бы кто-нибудь принял эту книгу за роман, более или менее занимательный. Это значило бы, что я не исполнил задачи, данной мне в тягостный день 27 сентября 1940 года, в день смерти Учителя. Да будут мои слова тёплыми, как его руки, домашними, как его прокуренный шарф, на котором любил плакать маленький Дамдин, и колючими, как его усмешка!

Я называю его Учителем, хотя он никого ничему не учил. У него не было ни программы, ни символа веры, ни партийного билета — а у нас партий три на выбор, и все одинаковые, — у него не было даже простенькой, захудалой философской системы. Он был человеком без убеждений. Долгое время я думал, что он такой же анархист, как я. Он смеялся над всеми государствами сразу: над японской империей и над советской, над германским рейхом и над Британской империей, над нашей республикой, над президентом, над думой, над согласительной комиссией, над всякой иерархией — от Политбюро до старшего дворника — и, наконец, над самим смехом. Теперь я знаю, что ошибался. Он смеялся надо всем, но служил… Нет. Об этом в своё время. Он сам велел мне рассказывать всё по порядку, анекдоты предпочтительно.

Перед всеми судилищами мира — перед Сибирским правительствующим сенатом и Особым совещанием НКВД, перед японской жандармерией и ургинским ламой — Учитель предстал бы насмешником, обманщиком и зачинщиком неисчислимых неприятностей. Одна только согласительная комиссия думы не вынесла бы ему приговора, потому что она вообще никаких не выносила. Между тем закона он не нарушил ни разу — ни одного параграфа, ни одной декларации по форме № 6. А в правовом государстве это подозрительнее всего: честный человек хоть раз да ошибётся в декларации.

Учитель учил не верить настоящему. Не ненавидеть его, как учили пророки до него, — ненависть он считал занятием утомительным и негигиеничным, — а именно не верить, «чтобы не было больно, когда оно рухнет». Что оно рухнет, он повторял с весёлой уверенностью, как прогноз погоды: в будущем году, через год, самое позднее — через два. Узнав о его делах, многие скажут, что он был паникёром и пораженцем; так называли его при жизни газеты всех трёх правящих партий и обеих неправящих. Учитель не отвергал почтенных прозвищ и отвечал: «Паникёр — повитуха истории. Не примете меня — с мирной улыбкой и вечным пером в кармане, — придёт другой, в сапогах, для кесарева сечения, и худо будет земле».

Современники не хотят и не могут принять этого насмешника без убеждений, мудреца с заочным дипломом, подвижника в шарфе, скрывающем шрам. Для чего же Учитель приказал мне написать книгу его жизни? Я долго томился сомнениями, глядя на честных томских интеллигентов, мудрость которых выдерживается, как ялуторовское масло в погребе, в уюте кабинетов с портретом Потанина над столом, на этих мыслимых читателей моей книги. Но коварная память на сей раз выручила меня. Я вспомнил июньский день на Почтамтской, когда над Томском летел тополиный пух и ложился сугробами у тумб, и Учитель, поймав пушинку на ладонь, сказал мне: «Твоё вернее. Оно летит не только по Почтамтской, но и во времени».

Итак, не для нынешних вершин, не для избранных, бесплодных и обречённых пишу я, а для грядущих низовий, для земли, которую пробурят не этим буром, где будут кувыркаться в блаженном идиотизме его дети, мои братья.

Литератор,Томск, декабрь 1940

26 марта 1937 года я сидел, как всегда, в ресторане «Европа» на Почтамтской перед стаканом давно выпитого чая, тщетно ожидая кого-нибудь, кто освободил бы меня, уплатив терпеливому официанту двугривенный. Подобный способ пропитания был открыт мною ещё осенью и блестяще себя оправдал. Сибирское наречие, как известно, кормит своих возродителей не лучше, чем кормило их предков, а стипендия Общества изучения Сибири, выплачиваемая облигациями, шла на табак. Но почти всегда за четверть часа до закрытия появлялся нечаянный освободитель. То это была поэтесса-наречница, стихи которой я переложил с русского на сибирский, после чего она перестала их понимать и стала уважать. То алтайский скульптор, почему-то надеявшийся через меня продать свои каменные бабы одному американцу из «Стандард Ойл». То шулер неизвестной губернии, выигравший у моего дядюшки в Барнауле изрядную сумму и, очевидно, почувствовавший угрызения совести. Однажды им оказалась моя старая нянька. Она приехала из Спасского на Благовещенский базар, искала Троицкий собор и попала, по рассеянности городового, не разглядевшего адрес, в «Европу», где сидели томские обормоты. Нянька, кроме канонического двугривенного, подарила мне шаньгу с творогом и, растрогавшись, трижды поцеловала меня в нос.

Может быть, вследствие этих неожиданных избавлений, а может быть, под влиянием других обстоятельств, как-то: хронического безденежья, чтения газет и некоторых любовных неурядиц, — я был настроен весьма бдительно. В том году бдительными были все. На каждой тумбе Почтамтской висели плакаты «Враг слушает!» и «Граница — на замке!», а на трамвайной остановке у Почтамта — тот самый маленький человек в круглых очках, с усиками и фотоаппаратом, которого за пять лет знали в лицо все сибирские дети и которого ни разу не видел ни один сибирский контрразведчик. Я видел врага во всём. Официант Федот слишком внимательно слушал, когда я заказывал чай, — ясно, на кого он работает. У буфетчицы был подозрительный разрез глаз. Швейцар не так давно приехал из Челябинска, и все знали, что из Челябинска не приезжают, а засылаются. Даже старая моя нянька, при всей её шаньге, — кто поручится, что не связная? Почему она искала собор именно в «Европе»? Я детально разрабатывал план разоблачения шпионской сети, охватывающей весь ресторан, включая гардероб. Потом выпивал рюмку облепиховой, хмелел, декламировал наречные стихи собственного сочинения и доказывал ко всему привыкшему буфетчику, что ещё Ядринцев предвидел в «Европе» гнездо японской агентуры. Дни мои заканчивались обыкновенно у знакомой курсистки, девицы с принципами, от которой я требовал в самые неподходящие минуты, чтобы она объяснила мне разницу между Особым совещанием НКВД и японской жандармерией. Так проходило мало-помалу время.

В памятный вечер я сидел в тёмном углу, трезвый и отменно смирный. Объяснялось это тем, что в большом зале «Европы» давало маскарад Общество друзей Шамбалы. Томские рериховцы праздновали не то проводы зимы, не то приближение Майтрейи, а скорее всего то и другое сразу, потому что Майтрейя, по их учению, тоже должен был прийти с востока и по весне. Зал был увешан полотнами, на которых синие горы перетекали в лиловые, лиловые в розовые, а над всеми ними висела ровная, как блин, луна. Над эстрадой растянули знамя Мира: круг и три точки внутри. Председатель Общества объяснял каждому входящему, что это прошлое, настоящее и будущее, заключённые в кольцо вечности, а буфетчик всем объяснял, что это три бублика на блюде, и брал за них по пятаку.

Рядом со мной пыхтел толстый человек в тибетском халате, надетом на голое тело, с бумажной гирляндой из лотосов на шее. Я знал его: это был маслозаготовитель Пузанков, в кризис разорившийся на масле, а теперь разбогатевший на поставках армии. На коленях у него щебетала костистая безгрудая девица, тоже почти нагишом, в серебряной короне из фольги от шоколада. Она изображала богиню Белуху, о чём сообщала табличка у неё на груди: без таблички, по совести говоря, никто бы не догадался. Кругом в разнообразных степенях раздетости сидели махатмы, ламы, йоги, Владыки Шамбалы и вестники Гималаев. Все они пили тминную водку, закусывали пельменями и спорили, в каком из тонких тел следует являться на заседания правления. Один махатма в чалме из полотенца с вышитым словом «Европа» доказывал, что Агни-йога целиком изложена ещё в «Сибирских летописях», а другой, в бороде из пакли, уверял, что лично беседовал с Учителем Мориа на станции Тайга, между вторым и третьим звонком.