Я старался говорить спокойно и деловито, как будто речь шла не о моём конце, потому что сразу отметил: мой вербовщик был темперамента флегматического.
Теперь, вспоминая этот далёкий вечер, бывший для меня дорогой в Дамаск, я преклоняюсь перед проницательностью Учителя. В ответ на мою маловнятную речь он не растерялся, не позвал Федота и не ушёл. Он тихо, глядя мне в глаза, промолвил:
«Я знаю, за кого вы меня принимаете. Но шпионов нет. Их рисуют для плакатов».
Слова эти не слишком отличались от обычных наставлений доктора по нервным болезням, к которому я ходил осенью. И тем не менее они показались мне откровением, дивным и гнусным. Всё моё стройное здание рушилось, потому что без шпионов были немыслимы ни «Европа», ни я, ни существовавшая где-то справедливая и героическая контрразведка. Я почувствовал, что погибаю, и схватился за последний спасательный круг.
«Но аппарат? Аппарат?..»
Он усмехнулся.
«И аппарата, в вашем смысле, нет. Это просто “Лейка”. Я фотографирую вывески. Американцы из “Стандард Ойл” платят мне за то, чтобы я им объяснил, почему в Сибири никто не покупает их керосин. Ответ простой: сибиряк уверен, что у него под ногами свой, только руки не доходят. Вывески нужны для отчёта. Американцы не верят словам, они верят фотографиям». Он достал из кармана пачку карточек и разложил их передо мной, как пасьянс: «Скобяная торговля Кухтерина», «Чай, сахар и колониальные товары», «Зубной врач Гольдберг. Удаляет без боли и навсегда»…
Больше надеяться было не на что. Микрофотоплёнки не стало. Он снял фуражку, и под ней оказались обыкновенные густые волосы, без всякого тайника. В томлении и ужасе глядел я на невольного обманщика, а он спокойно отхлёбывал томское пиво.
Я отнюдь не радовался тому, что врага нет, что он лишь моя нелепая выдумка. Наоборот, вместе со шпионом исчезал весь уют — пусть уют осаждённой крепости, но всё же жилой, понятный, ощутимый. Я чувствовал себя в пустыне и, желая найти хоть какую-нибудь опору среди летучих песков, спросил:
«Хорошо. Предположим, их нет. Но хоть что-нибудь существует?»
Он снова усмехнулся, показав зубы, столь ровные и белые, что мне вспомнилась реклама в томском трамвае «Зубной порошок “Кедр” — и Сибирь улыбается», и вежливо, почти виновато ответил:
«Нет».
Это «нет» прозвучало так, как если бы я попросил у него спички или спросил, читал ли он последний номер «Сибирской жизни».
«Но ведь на чём-нибудь всё это держится? Кто-нибудь управляет этим толстяком? Есть в нём смысл? Вот, например, Шамбала…»
«Шамбала, — сказал он, — находится там, где у человека кончаются деньги и начинается свободное время. Поэтому у товарища Пузанкова она открылась только в тридцать шестом году, вместе с интендантскими поставками. А толстяк этот родился лет сорок пять тому назад в Колывани. Был голеньким, потом оброс салом. Выдаёт себя за махатму, на самом деле поставляет армии масло и, по-моему, разбавляет его маргарином. Сегодня заработал на облигациях четыреста рублей. Доволен. Желудок работает исправно, прочие органы тоже. Сейчас поужинал — пельмени, водка, ещё раз пельмени, — взял богиню. Потом интендантство его поймает, и он потеряет восемьсот. Потом заболеет подагрой и поедет пить вонючую воду на Карачи. Потом умрёт, сгниёт, и на могиле у него вырастет та самая трава, которую в Сибири зовут “петушки да курочки”. Разумеется, вам бесплатно предоставлено удовольствие находить во всём этом тайную цель, перевоплощение и сокровенный смысл. Правление Общества друзей Шамбалы находит, и с большим успехом: у них членские взносы по рублю в месяц».
