«Нет, — я не мог удержаться, я кричал, — этого не может быть! Вы без аппарата, но вы — он самый! Есть добро, понимаете? Вечное, абсолютное!»
Он не смутился и даже не повысил голоса.
«Право же, я не шпион. Вы слишком мне льстите: у шпиона хорошее жалованье. Притом этих очаровательных созданий, увы, нет. Можете спать спокойно, даже валерьянки не требуется. Но и добра тоже нет. И того, другого, с большой буквы. Придумали. Со скуки нарисовали, синим по лиловому, как вот эти горы на стенах. “Добро”, говорите? А вы поглядите на эту девочку». Он кивнул на богиню Белуху. «Она сегодня не обедала. Вроде вас. Есть хочется, сосёт под ложечкой, а попросить нельзя: надо пить сладкую наливку и говорить о тонких мирах. Тошнит. И от товарища Пузанкова её тоже тошнит, руки у него холодные, мокренькие, ползают, шарят, и пахнет от него маргарином. У неё в Колывани мальчик, отдала бабке, надо посылать пятнадцать рублей в месяц. Вчера пришла открытка — мальчишка заболел, фельдшер, лекарство и так далее. Прирабатывай. Да ещё будь весёленькой, на маскарад, пожалуйста, и не Нюрка Сапожникова, а богиня Белуха, вершина мира, высота четыре тысячи пятьсот шесть метров над уровнем моря. Целуй товарища Пузанкова в губы, похожие на два вареника, будто сама с ума сходишь от страсти и от Шамбалы: может, ещё трёшку накинет. Словом, быт, ерунда, хроника. А от такой вот ерунды все ваши махатмы летят вверх тормашками. Всё, конечно, по графам распределено: сие добро, сие зло, сие карма. Только крохотная ошибка вышла, недоразуменьице. Справедливость? Отчего же вы не выдумали хозяина получше, чтобы у него в хозяйстве таких безобразий не было? Или, может, верите, что это карма? Что Нюрка в прошлой жизни была ростовщиком? Ай да Владыки! Только почему они Пузанкова за его прошлые жизни не наказывают? Весы у них без гирек. В следующем воплощении? Да, да. А где оно, это воплощение? На какой карте? В каком уезде? Пока что тонкое тело — абстракция, а толстое, умрёшь, — попахивает, потом косточки, потом пыль».
Я сидел молча, придавленный этими речами. Но вдруг из бессмысленно вращающегося хаоса выскочила точка, маленькая, чёрненькая, и я быстро вскарабкался на неё.
«Пусть так. Нет ни Владык, ни смысла, ни добра, ни справедливости. Но есть ничто. А раз есть ничто, значит, есть реальность, есть смысл, есть дух и есть творец».
«Мой друг, вы неисправимы. У вашего “ничто” тоже нет аппарата на ремне. А вот пиво здесь, и я здесь, и Пузанков. В том-то и вся хитрость, что всё существует и ничего за этим нет. Сейчас в Заисточье помирает старик, а на Воскресенской горе пищит в первый раз младенец. Утром была капель, теперь подмёрзло. Вертится, кружится, вот и всё…»
«Но ведь так же нельзя жить! Это гнусно, стыдно, наконец, просто ненужно!»
«Что делать, не вы выбирали. Вас поставили перед совершившимся фактом. Дом меблированный. Одним очень нравится, уютно: есть дума, есть суд присяжных, есть облигации. Другие возмущаются и пока что мирно перевешивают картинки с одной стенки на другую. Это у вас называется сменой кабинета».
В эту минуту великолепная и вместе с тем простая мысль осенила меня. Я думаю, что она исходила от него и была его первым откровением мне. Не обращая внимания ни на махатм, ни на Федота, я вскочил, откинул стул и закричал:
«Но ведь можно уничтожить дом? Государство? Все государства сразу?»
Он кивнул головой и попросил меня сесть.
