Инверсия Бытия - страница 4

Это состояние, когда личность отождествила себя с силой дара, забыв о Дарителе, мы называем ложным центром. Ложный центр — это не какая-то дополнительная сущность, не «другая личность», не демон. Это сама ипостась, но в искажённом модусе. Как человек, который смотрит в зеркало и думает, что отражение — это он сам. Так и ложный центр: он не есть нечто, существующее само по себе, но он закрывает от личности её истинную природу — природу причастника, живущего от Источника. В опыте это переживается как глухая, не всегда осознаваемая тяжесть: я должен сам, я отвечаю за всё, я — источник. Даже радость в этом состоянии окрашена тревогой, потому что она «моя» и её можно потерять. Даже любовь становится требованием, потому что она исходит из «я», которое нуждается в подтверждении.

И самое трагичное здесь то, что личность, ставшая ложным центром, не может разомкнуть этот круг собственными усилиями. Любое её решение, любое желание «исправиться» исходит из того же ложного центра и потому только укрепляет его. Это утверждение не означает уничтожения свободы человека после грехопадения. Личность по-прежнему сохраняет способность отвечать на призыв Божий, принимать или отвергать благодать, сотрудничать с ней или сопротивляться ей. Мы лишь утверждаем, что сама инициатива окончательного исцеления не может родиться из замкнутой автономии ложного центра и всегда является встречей человеческой свободы с предшествующей благодатью Бога. Она может перенаправить силу дара — от одного греха к другому, от греха к добродетели, — но она не может выйти из самого режима автономии. Ей нужен Другой, Кто придёт извне и разомкнёт то, что она сама замкнула. Но — и это важно — даже в этой замкнутости личность не остаётся абсолютно глухой. В ней продолжает звучать голос, который она не может полностью заглушить, — голос, который мы называем «тихим свидетелем». Он не даёт ложному центру стать абсолютно герметичным. Он сохраняет возможность услышать стук извне, когда Другой постучит. Говоря о тихом свидетеле, мы не вводим новую часть души и не предполагаем существование в человеке особой субстанции наряду с умом, волей и чувствами. Это лишь условное обозначение того неустранимого свидетельства о Боге, которое остаётся в самой глубине личностного бытия даже после падения.

Здесь мы подходим к той грани, где антропология встречается с христологией. Ибо этот Другой, Который приходит извне, есть Христос. В Нём человеческая ипостась никогда не становилась ложным центром. Он обладал той же условной отдельностью, что и всякий человек, но никогда не актуализировал её как автономию. Он всегда пребывал в со-знании, в актуальном отношении к Отцу. Поэтому Он может прикоснуться к нашей ипостаси, не насилуя её, и разомкнуть то, что мы сами замкнули. Спасение, таким образом, есть не юридическая сделка и не внешнее «прощение», а онтологическое восстановление: возвращение личности из режима ложного центра в режим со-знания, из жизни «от себя» в жизнь «от Источника».

Но прежде, чем говорить о том, как это восстановление происходит, мы должны глубже понять, что такое со-знание, что такое совесть и как действует в человеке та сила, которая дана ему от Бога. Эти понятия потребуют от нас нового усилия, нового всматривания в ту структуру, которую мы уже начали прояснять. Ибо если мы хотим понять не только «что», но и «как», мы не можем остановиться на половине пути.