Читать онлайн Кузнецов Дмитрий - Иророномикон

Глава 1. Два генезиса

1г. От Ф.Н. На заре рассвета Фарадонской империи.

Величайшими открытиями в начале второй эры среди людей Равахейма были два небесных гиганта, обнаруженных в глубинах мироздания Инэкт. Фарадонские технологии и магия были способны на великие открытия, едва ли сравнимые с временами третьей эры.

Иророномикон — волшебный том небесных знаний, с подробными древними записями о прошлых эпохах и небесных явлениях во всём обозримом сущем. Произведение стало заслугой многих древних династий, о которых уже и названий не вспоминают. Миори и Небесный путь — два народа, упорно занимавшиеся вопросом происхождения, — продолжали записи. Иророномикон создали древние маги, первые из первых. Люди, овладевшие настоящими чарами — без выдумки и с выдумкой тоже.

Спустя пару столетий от так называемого Судного дня, произошедшего примерно сто сорок тысяч лет назад. Целую вечность по меркам смертных.

Книга древних знаний имела безграничный запас страниц, она словно была создана и не людьми вовсе. Буквы могли придавать форму любого языка, когда разум читающего смотрит на страницы, — в редких случаях. А во всех остальных строки были на Вечнаречии, которое было доступно для понимания некоторым волшебникам. Особые места на страницах занимали два небесных нечто.

Великий горизонт событий — Агантюа. Время на периферии тёмной дыры не имело никакой власти. Если где-то и были сверкающие звёзды неподалёку, то со временем они высасывались досуха, а после и всё, что осталось, трескалось и погружалось в тёмную непостижимость. Лучше всего это было видно при рассвете, темную область в небе. Все образованные люди своего времени, глядя на рассвет, знали, что это такое.

Второе чудо — Катарсис, колоссальная белоснежная звезда. Великий свет был настолько ослепителен, что его источник едва ли возможно было понять. Поблизости от Катарсиса жар испепелял даже другие звёзды. Его было видно лучше всего на закате.

В сравнении с обоими космо-гигантами Равахейм был лишь крохотным зёрнышком. Два генезиса, парящие в центре мироздания, были обоими хранителями как мира людей, так и вселенной в целом. Величайшей из загадок, над которой бились лучшие умы всех времён: соприкасались ли два бога неба когда-нибудь? Ибо если да, то это и было бы ответом на извечный вопрос о рождении сущего, — или же, наоборот, возможно, они были единым целым.

В ту пору между обоими генезисами пробудились четверо небожителей, словно спящие реликты: Харон, Данте, Юнона и Фобос. Четыре эфирных, разумных сущности были настоящими; их присутствие древние маги ощущали, и об их приходе было сказано в Иророномиконе — поверхностно, но тем не менее. Небожители не требовали поклонения и не вмешивались в дела людей долгое время, лишь наблюдая.

О том, как появились первые люди и сама планета, не ведал ни Эларсель, ни даже Иророномикон. Но пока Ятма, сын Фобоса, им владел, клинок поведал своему держателю откровение о пробуждении и невежестве.

«Всего нас было четверо… Мы парили в пустоте, не понимая, кто мы… Четыре бесформенных конструкта, которые вместе образовывали квадрат. Каждый из четверых смотрел на остальных троих, пытаясь осознать смысл, разгадать этот странный кошмар… Мы бы парили в ничто целую вечность, размышляя, если бы не тот, кем я был… Люди дали нам имена, у нас никогда их не было, ни лиц, ни форм, — всё это стало возможно лишь потом… Но когда мы стали быть, Фобос увидел свет, на который мы устремились как мотыльки. И он опалил нас. Первое чувство после интереса — стала боль. И мы погрузились в уныние, отдалившись от великолепия красоты. И тогда другой… Данте. Он почувствовал притягательную любовь в ином месте, и тогда мы вновь поддались интересу. Тёмная колыбель, которая медленно отдалялась от великолепия света, манила нас в себя, но Юнона удержала троих от искушения, ибо та колыбель исполнена любви, настолько великой, что мы не покинем её объятия. Не по своей воле, не вопреки ей. И тогда мудрость всех сотворила первые четыре формулы, которые стали основой новорождённого бытия: красота, желание, знание и сотворение. Данте всегда следовал строгой последовательности. Что являлось губительным для многих произведений в будущем. Даже если она была неприменима в парадоксальных шедеврах, в которых правят совсем иные формулы, и в совсем другом порядке, — Фобос понял это первым. Осознал сразу после принятия жестокости вселенной, сжигающей красоты, и притяжения невозврата. Противоположности породили четверых — на мнение Фобоса, вероятность этого крайне высока, — и чтобы помочь четверым в решении загадки.

В ту древнюю пору Фобос задумался о том, что за энергия от него исходит, — фиолетовые раскаты. Применив свои первые ощущения, он смог рассечь реальность, словно открыв иной слой, брешь в измерение хаоса. Тогда-то Фобос и понял своё предназначение и своё место: иная, непонятная и великолепная реальность, где нет абсолютно тёмных небес и белых. Это был уже не Инэкт, а совсем другая непостижимая вселенная, с другими непонятными законами, или их отсутствием. Аквамариновое, фиолетовое и тёмно-белое полотно, разрастающееся в безграничность, симфония невероятных красок и материала сотворения для реальных вещей — как в самом пространстве Хаоса, так и в реальности Инэкта. Фобос стал пилигримом меж двумя вселенными.

Харон взял Равахейм под свою опеку, дабы новорождённые умы не распадались и не утратили рост. Харон скрепил себя с миром смертных, став владыкой душ. Второй, кто нашёл своё место и цель бытия, став кем-то вроде первого садовника.

Дух пустоты Данте не знал, чего хочет, но ощущал влечение к Агантюа, ушёл к колыбели вечности, признав её матерью. Безмолвно и неподвижно парил на её периферии в абсолютном покое, не ощущая течения времени. Он не желал уходить в поиски смыслов — это и был смысл, который Данте признал. Даже желал пойти в глубины Агантюа, куда бы они ни вели, но всё же он познал любовь и к собратьям, и лишь наблюдал за колыбелью тьмы, находя в этом покой.

Юнона парила возле великой белой звезды. Со временем звёздная дева впитала достаточно света, чтобы не истлеть при приближении и иметь возможность прикоснуться к Утопии. И когда это произошло, небожительница обрела дар голоса. Единожды ощутив любовь Агантюа, но находясь возле Катарсиса, звёздная сущность девы начала петь, и лучи белоснежного света тянулись к небожительнице как к любимой дочери и матери в едином лице. Божественная песнь белой звезды ещё со времён предтеч была отображена на Миорийском наречии в летописи Иророномикон. Юноне поклонялись несколько десятков тысяч лет как воплощению звёздной добродетели — существо света, даровавшее людям самое важное: любовь. Но исполнить великую песнь было дано лишь некоторым смертным девам. Песнь была записана не в словах, а в тональных волнах, которые подходили под их чуткий слух и голос. А те самые Фарадонские звуковые символы отображались на пергаментах.

Фобос изучал материю сотворения в реальности хаоса. Чем бы оно ни было, но один из четверых предполагал, что хаос связан с обоими великими нечто в той или иной мере. Четверо рано или поздно вновь сходились вместе, как единая семья. Харон стал неотделим от Равахейма, точкой пересечения четверых стал мир людей — со всеми будущими событиями, вплоть до идеи Фобоса родиться смертным и познать маленькое бытие.