Иророномикон - страница 5

Данте стремительно разрастался в уродливую и кошмарную форму, превращался в пожирателя неба и приблизился к созвездию Небесный пилигрим. Пожиратель звёзд видел свет белой звезды, манящий Катарсис. Чудовище парило к великой красоте. Юнона никогда не ведала, что такое страх и отвращение, как люди. На всё смотрела либо беспристрастно, либо с любовью. Но это... Данте был воплощением ужаса, разрастающимся всё сильнее.

Харону пришлось оторваться от царства людей, на время, и откликнуться на призыв остальных двух о помощи. Небожители увидели немыслимое чудовище, парящий кошмар с мириадами лап, голов, челюстей, из которых исходили другие лапы, а из них новые головы, — воплощение бесконечного голода. Лишь Фобос узнал его, ибо благодаря Данте хозяин хаоса обладал крупицей запретного знания. Фобос уверил, что это и есть Данте.

Харон приложил свою мощь и сковал чудовище цепями. Но пожиратель разрастался дальше, цепи тонули в его массе. Фобос открыл брешь к хаосу, оттуда по его воле вырвался клин, пробивший массу пожирателя и растворившийся в нём. В проделанную дыру Юнона направила яркий луч белой звезды, к ядру, которым был первоначальный Данте, — тот пробудился и вспомнил. Вся масса пожирателя потрескалась и распалась на фрагменты.

Трое смогли усмирить его чудовищный голод. Фобос на тот момент размышлял о том, как избежать повторения, и не находил ответа. Знание, обретённое лично, стало неотделимой частью Данте. Но Фобос не сдавался, мастер хаоса продолжал размышлять над этим явлением.

Данте на время стал собой и вернулся в изначальный облик пустого небожителя, частицы Агантюа. Юнона спросила у него, чего бы он хотел, какая у него была мечта от начала первого знания. Данте всегда стремился оставаться у Агантюа и постигать вечность. Пока голод не взял над ним верх, он слышал мелодию вечности.

Данте: Тьма Агантюа... Это сравнимо лишь со смертными любовью матери и голодом каннибала. Я познал второе, но теперь начал слышать голос матери... Я хочу... Остаться подле неё навечно. Знание о Ничто, только так послужит во благо, а не разрушению красоты.

И тогда у Фобоса зародилась амбициозная идея. Сотворить символ вечности — не просто символ, а генезис знаний. Хозяин Хаоса и Посланник Вечности прозрели на великий архитектурный план, который принесёт благо для всего и всех. Их общее произведение, которое назвалось Атриум, или же Вечный Монолит Вечности, — так это великое позднее назвали люди, написавшие Астрономикон.

Данте одобрил план, ибо он того и желал: всегда быть рядом с Агантюа. Но желал, чтобы ему придали форму не звезды, а другую — нерушимую плиту, сотворённую из всего великолепия, которое он поглотил, и из обретённого знания о Ничто, дабы слушать голос Агантюа, познавать и делиться её любовью.

На периферии воронки тьмы, год за годом, цикл за циклом, возвышалась колоссальная плита, парящая у горизонта событий. Фобос в течение целой космической эры был в форме огромного спрута с сотнями щупалец и лап, бреши хаоса были открыты вокруг него, неподалёку от Агантюа. Свет Катарсиса успокаивал и освещал величайший акт сотворения. Тархаон извергал через бреши пурпурное пламя хаоса.

Даже незавершённый Атриум открыл заветную крупицу происхождения.

«Когда-то извечных духов было много, очень много. Миров, населённых разумными существами, как люди, было больше, а ещё существовала голодная раса архонтов. Они кружили вокруг живых миров, как слепни вокруг коров. И прежде всего им нравился мир людей, жемчужина древнего творения. Люди испытывают хаотичные чувства, которые привлекали архонтов. Сами они тоже обладали примитивным разумом: сущности те обманывали людей, заставляли их поклоняться себе, приносить жертвы, страдать, ощущать вину даже за сам факт своего бытия в бесконечном цикле. И вот однажды иерархия небожителей нашла Равахейм, извечные духи, небожители объявили искоренение всей той мерзкой расы. Грянула битва неба.»