Исправить - страница 2

Но не мог ответить на единственный вопрос:

сколько лишнего времени они простояли там из-за него?

Пять минут?

Десять?

Ни одной?

Он действительно работал медленнее?

Или придумал это потом?

Была ли реакция заторможена лекарствами?

Или больное сердце заставило его искать причину там, где причины не было?

Командир никогда не обвинял его.

Ни разу.

Никто из экипажа не обвинял.

В документах не было никакой задержки из-за действий бортинженера.

Но Эраст помнил тяжёлые руки.

Голову, будто набитую ватой.

И мысль:

быстрее...

быстрее...

Когда они наконец покатились, командир сказал:

— Ну и дурдом.

Штурман ответил:

— Главное — отсюда выбраться.

Толик добавил:

— Вернёмся — напьюсь.

Все засмеялись.

Кроме Эраста.

В Германию вернулись через несколько дней.

Грязные.

Не выспавшиеся.

Злые.

И совершенно уверенные, что самое неприятное закончилось.

Самолёт поставили отдельно.

Пришли какие-то люди с приборами.

Что-то измеряли.

Спорили.

Часть вещей приказали оставить.

Форму сменить.

Кто-то говорил про обработку.

Кто-то махал рукой:

— Потом разберёмся.

Вечером командир достал бутылку.

— За то, что живы.

Толик спросил:

— А ордена?

— Тебе орден за язык положен.

— Тогда два.

Серёга открыл тушёнку ножом.

Эраст сидел рядом, смеялся вместе со всеми и чувствовал, как сердце опять начинает идти вразнос.

Толчок.

Пауза.

Толчок.

Несколько быстрых ударов подряд.

Он прижал ладонь к груди.

Командир заметил.

— Опять?

— Что?

— Не строй идиота. Сердце?

На языке уже лежало привычное:

Нормально.

Но Эраст неожиданно сказал:

— Побаливает.

Командир перестал улыбаться.

— Завтра в санчасть.

— Да ладно...

— Я сказал — завтра.

До завтра Эраст не дотянул.

Ночью его увезли в госпиталь.

Сначала думали — инфекция.

Потом снимали кардиограмму.

Потом ещё одну.

Потом появился врач, который уже не шутил.

Через несколько дней Эраст услышал слово:

— Миокардит.

— И что?

— Лежать.

— Сколько?

— Пока не скажу.

— У нас вылеты.

Врач посмотрел на него.

— Какие вылеты?

— Я бортинженер.

— Были.

Эраст не сразу понял.

— Что значит — были?

— То и значит. Про полёты пока забудьте.

— Пока?

Врач отвёл глаза.

Вот тогда стало страшно.

Не под треск дозиметра.

Не возле реактора.

Не в самолёте.

А в обычной белой палате.

В двадцать три года.

Когда незнакомый полковник медицинской службы не захотел смотреть ему в глаза.

Через две недели приехал командир.

Принёс апельсины.

— Мать прислала?

— Жена.

— У тебя нет жены.

— Поэтому и говорю — мать.

Эраст усмехнулся.

Потом спросил:

— Летаете?

— Летаем.

— Туда?

Командир помолчал.

— Уже нет.

Эраст отвернулся к окну.

— Меня списывают.

— Пока никто тебя не списал.

— Врач сказал.

— Врачи много чего говорят.

— Сердце.

Командир вздохнул.

— Ну значит, землю топтать будешь.

— Легко тебе говорить.

— Нет.

Пауза.

— Не легко.

Эраст смотрел в окно.

Потом произнёс:

— Мы там долго стояли.

Командир сразу понял.

— Где фон поднялся?

— Да.

— И?

— Запуск долго шёл.

— Обычный запуск.

— Ты уверен?

— Эраст...

— Я таблеток наглотался перед вылетом.

Командир нахмурился.

— Каких?

— Не знаю уже. От температуры. От сердца. Ещё что-то.

— Почему не сказал?

Эраст молчал.

Командир тихо выругался.

Потом спросил:

— Ты думаешь, мы из-за тебя там торчали?

— Не знаю.

— А я знаю.

— Откуда?

— Потому что сидел впереди тебя.

Он наклонился ближе.

— Всё было штатно.

— Ты можешь не помнить.

Командир несколько секунд смотрел на него.

— А ты через две недели, значит, помнишь лучше?

Эраст отвернулся.

— Хватит.

— Чего?

— Искать себе вину.

— Я её не ищу.

— Уже нашёл.

Лётная комиссия поставила точку через месяц.