Исправить - страница 5

Командир помедлил.

— Возможно.

Одно слово.

Возможно.

Эраст тихо рассмеялся.

— Очень помог.

— А чего ты хотел?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Командир наклонился ближе.

— Но одно знаю.

— Что?

— Ты не отвечал за наш выбор.

— Я скрыл болезнь.

— Да.

— Я нарушил всё, что мог нарушить.

— Да.

— Я мог...

— Мог.

Командир раздражённо ударил ладонью по столу.

— Но ты не можешь прожить жизнь ещё раз, Эраст!

Стало тихо.

Командир тяжело дышал.

Потом произнёс уже совсем спокойно:

— Никто не может.

Через четыре месяца его не стало.

Эраст остался один.

Последний из экипажа.

В тот вечер он сидел в своём кабинете до ночи.

Перед ним стояли четыре рюмки.

Глупость.

Но поставил четыре.

Налил.

Одну выпил сам.

Три остались стоять.

— Эраст Вахтангович!

Голос Дато прорвался сквозь память.

Эраст открыл глаза.

Тбилиси. Август. Две тысячи двадцать шестой год. А всё проскочило как вчера.

Дато держал его за плечо.

— Скорая едет. Вы слышите?

Эраст попытался ответить.

Не получилось.

Боль заполнила грудь целиком.

Левую руку почти не чувствовал.

Холодный пот стекал по вискам.

Он посмотрел на ладонь.

Там всё ещё лежал металлический Ил-76.

Четыре фамилии.

Провёл пальцем по первой.

Второй.

Третьей.

Своей.

Последний.

Смешное слово.

Будто победитель.

На самом деле просто тот, кто задержался дольше других.

Где-то внизу завыла сирена.

Эраст услышал.

Несмотря на просьбу.

Вот засранцы.

И почему-то улыбнулся.

Дато наклонился:

— Сейчас будут.

Эраст хотел сказать ему, что уже не надо.

Но воздуха не хватило.

Комната темнела по краям.

Странно.

Он всегда думал, что перед смертью вспомнит родителей.

Жену.

Детей.

Первую мастерскую.

Первый заработанный миллион.

Какую-нибудь большую победу.

Вместо этого увидел Толика.

Молодого.

Тот сидел в кабине и издевался:

«Ты грузин. Тебе положено быть красивым».

Серёга смеялся.

Командир ругался.

Все молодые.

Все живые.

Эраст закрыл глаза.

— Простите...

— Что? — наклонился Дато.

Но Эраст говорил уже не ему.

— Простите, пацаны.

Сердце ударило.

Сильно.

Пауза.

Ещё раз.

И наступила тишина.

Первым вернулся запах.

Керосин.

Горячий металл.

Резина.

Эраст решил, что так пахнет смерть.

Потом услышал:

— Эраст!

Голос был молодой.

Знакомый.

Невозможный.

Он открыл глаза.

Перед ним находилась панель бортинженера Ил-76.

Эраст смотрел на неё, не понимая.

Стрелочные приборы.

Тумблеры.

Лампы.

Потёртые ручки.

Он опустил глаза.

Руки.

Молодые.

Без пятен.

Без выступивших вен.

Эраст медленно сжал пальцы.

Разжал.

— Эраст!

Он повернул голову.

Толик.

Живой.

Молодой.

До смешного молодой.

Смотрит на него и хмурится.

— Ты чего?

За ним Серёга.

Тоже живой.

Эраст перевёл взгляд вперёд.

Командир обернулся из своего кресла.

Не старик с бокалом вина.

Не человек, которого Эраст хоронил.

Молодой майор.

Чёрные волосы.

Злой взгляд.

— Эраст, ты меня слышишь?

Во рту пересохло.

Он знал эту кабину.

Знал этот день.

Знал, что будет дальше.

Каждое слово.

Командир внимательно посмотрел на него.

— Ты чего зелёный?

Эраст почувствовал, как задрожали руки.

— Свет такой, — почти одновременно с памятью прошептал он.

Командир нахмурился.

— Не шути.

И произнёс:

— Справишься?

Мир остановился.

Вот она.

Та самая секунда.

Та самая развилка, которой, по словам командира, не бывает дважды.

Никто не может прожить жизнь ещё раз, Эраст.

Может.

Перед ним сидел Толик.

Живой.

Серёга.

Живой.

Командир.

Живой.

Три человека, которых он хоронил, смотрели на него живыми глазами.

Сорок лет Эраст придумывал ответ.

На похоронах.

В больнице.

В пустом кабинете.

Двадцать шестого апреля.

За тем последним бокалом вина.