Исправить - страница 6

Сорок лет.

А теперь оказалось, что ответ состоит из одного слова.

— Нет.

Командир нахмурился сильнее.

— Что — нет?

Эраст сглотнул.

— Не справлюсь.

Толик перестал улыбаться.

Командир уже расстёгивал ремни.

— Что с тобой?

И тогда Эраст наконец произнёс слова, которые должен был сказать сорок лет назад:

— Мне плохо, командир.

В кабине стало тихо.

— Насколько?

— Сердце. Температура. Таблеток наглотался. Голова как в вате.

Лицо командира изменилось.

Не испуг.

Не растерянность.

Работа.

— Всё. Отбой.

Штурман обернулся:

— Командир...

— Я сказал — отбой!

Тот уже тянулся к радиостанции.

Эраст смотрел на них.

И вдруг начал смеяться.

Тихо.

Почти беззвучно.

Толик уставился на него:

— Ты чего?

Эраст закрыл лицо ладонями.

Смех почему-то смешался со слезами.

— Эй... — Серёга положил руку ему на плечо. — Эраст, ты чего?

Он опустил руки.

Посмотрел на них троих.

И впервые за сорок лет почувствовал, что может нормально вдохнуть.

— Ничего.

— Тогда почему ревёшь?

Эраст улыбнулся.

— Потому что хочу, чтобы вы жили.

Потсдам. Октябрь Одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.

Госпиталь пах хлоркой, старым линолеумом и неизбежностью.

Последнее, конечно, запаха не имело, но сути соответствовало.

За эти четыре месяца Эраст научился узнавать её безошибочно — по белым халатам, по негромким разговорам врачей, по папкам на столах и как люди отводили глаза перед тем, как сообщить тебе что-нибудь неприятное.

Сейчас глаза отводить никто не собирался.

Полковник медицинской службы методично заполнял последнюю страницу заключения.

Эраст смотрел на свои руки: молодые, сильные, на правом указательном пальце маленький белый шрам — содрал кожу ещё курсантом, полез куда не следовало. На костяшке левой — след от ожога.

Это были руки.

Правда последние месяцы они всё чаще казались чужими.

Эти пальцы сами находили тумблеры на панели бортинженера Ил-76 даже в полумраке. Мог с закрытыми глазами показать, где что находится. Мог проснуться ночью и без запинки назвать последовательность запуска.

Теперь его отделял от этой панели один лист бумаги.

Полковник поставил печать.

Глухой удар штампа по столу.

Повернул лист.

Ещё одна.

Эраст усмехнулся.

Врач поднял глаза:

— Что смешного, старший лейтенант?

— Ничего.

— Тогда не улыбайтесь.

— А что делать?

Полковник посмотрел на него поверх очков.

Лет пятьдесят. Усталое лицо человека, который за свою жизнь сообщил слишком многим молодым офицерам, что их представления о будущем больше никого не интересуют.

— Могу предложить плакать.

— Не умею.

— Все умеют.

Он отложил штамп.

— Слушайте ещё раз. Миокардит. Нарушение проводимости. Эпизоды аритмии сохраняются. Под нагрузкой картина плохая.

— Я понимаю.

— Судя по тому, сколько раз вы пытались добиться повторной комиссии, не очень.

Эраст промолчал.

Полковник постучал пальцем по бумаге.

— Я понимаю, что вам двадцать три.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А жаль.

На этот раз врач едва заметно усмехнулся.

— К лётной работе не годен. Категорически.

Слово прозвучало.

Эраст ждал его четыре месяца.

Знал заранее.

Помнил.

Он уже проживал такой похожий день.

Только в прошлый раз сидевший здесь двадцатитрёхлетний старший лейтенант едва не перевернул стол.

Требовал дополнительного обследования.

Доказывал, что чувствует себя прекрасно.

Просил направить в Москву.

Потом вышел из кабинета и напился так, что утром не помнил, кто привёл его обратно в палату.

Сегодня всё было иначе.

Небо он потерял добровольно.