— Зовите меня профессором, — сказал незнакомец. — Документы есть. Но вы же всё равно поверите только тому, что скажет вам ваша сова.
— Я поверю полиции, — отрезал Стрижёв и действительно стал набирать номер, но то ли от волнения, то ли оттого, что сеть на набережной в этот час почему-то пропала, звонок не пошёл. На экране висело: «Нет подключения». Он попробовал ещё раз. Ещё. Профессор сидел и смотрел на него с вежливым сочувствием, как смотрят на ребёнка, который никак не может завязать шнурок.
Лёня в растерянности переводил взгляд со Стрижёва на профессора и обратно. В трансляции, как ни странно, связь была отличная: чат летел, счётчик зрителей рос. Ещё десять минут назад на эфире было двенадцать тысяч человек, сейчас — сорок одна.
«Это постановка», — писали в чате. «Стрижёв пиарит новый Оракул». «Кто этот мужик, почему его не видно??». «Его видно, у тебя глюк». «Не видно!!!». «Дайте ссылку на графа, хочу такой фильтр».
— Профессор, — неожиданно для самого себя спросил Лёня, — а вы правда… ну… там были? В Иерусалиме?
Профессор повернулся к нему, и Лёне на мгновение показалось, что погасший глаз смотрит прямо в него, сквозь него, куда-то за затылок, туда, где сам Лёня никогда не бывал.
— Правда, молодой человек. Только вы ведь не поверите. Вы спросите у машины, она скажет вам, что меня нет, и вы успокоитесь. Так удобнее.
— Не, ну я… — Лёня смутился. — Мне вообще-то интересно.
— Вот это хорошо, — сказал профессор, и в голосе его в первый раз послышалось что-то похожее на теплоту. — Интерес — редкая вещь в ваше время. У вас всё есть: ответы, картинки, мнения. А интереса нет. Его заменили лентой.
Стрижёв тем временем отошёл на несколько шагов, к самому парапету, и там, повернувшись спиной, всё пытался дозвониться. Ни один номер не набирался. Он сунул телефон в карман, обернулся и сказал Лёне через плечо, громко, на камеру:
— Леонид, я ухожу. Этот выпуск можешь не монтировать. Удали.
— Это прямой эфир, Аркадий Борисович, — беспомощно сказал Лёня. — Его уже… ну… все видели.
— Тогда скажешь, что это розыгрыш, — бросил Стрижёв. — Мой. Для запуска новой версии. Понял?
— Понял.
Стрижёв зашагал прочь вдоль решётки, в сторону Марсова поля, туда, где на набережной ждала его машина. Шёл он тяжело, с раздражением, чуть ссутулившись. Профессор смотрел ему вслед.
— Жаль, — сказал он негромко. — Интересный был человек. Он верил в свою машину так, как его прадед, вероятно, верил в святых. Только святые иногда отвечали.
— Мессир, — сказал граф Феникс, понизив голос, — мы ведь не будем?..
— Мы ничего не будем, граф, — ответил профессор. — В том-то и дело. Мы с вами здесь совершенно лишние. Всё сделают без нас. Телефон диспетчера, заглохший мотор, его собственное нетерпение. Раньше, чтобы погубить человека, требовался я. Теперь, — он развёл руками, — теперь требуется только плохое обновление.
Граф Феникс вздохнул так тяжело, что его бархатный пиджак заходил волнами.
— Это даже обидно, — сказал он.
— Это поучительно, — поправил профессор.
Лёня слушал их, и ему было одновременно смешно и страшно, и он никак не мог решить, что из этого сильнее. Так бывает, когда смотришь хороший ужастик ночью один в квартире: умом понимаешь, что это кино, а пальцы всё равно холодные.
— Слушайте, — сказал он наконец, решившись. — А вы можете рассказать? Ну, про ту ночь? Про Петра этого. Про то, как он отрёкся. Мне правда интересно. И ребятам, — он кивнул на экран, — ребятам тоже.
