В чате, словно в подтверждение, замелькало: «Да!!», «Пусть расскажет», «Лёня, крути дальше», «Блин, у меня мурашки». Счётчик зрителей показал пятьдесят шесть тысяч.
Профессор помолчал. Солнце наконец коснулось шпиля Петропавловского собора, и ангел на его верхушке загорелся последним, самым ярким светом, а потом стал медленно гаснуть. По Неве шли льдины, одна за другой, серые, тяжёлые, и вода между ними была красной от заката.
— Хорошо, — сказал профессор. — Я расскажу. Только не так, как пишут в ваших статьях и как отвечают ваши машины. Я расскажу так, как было. Вы ведь знаете, что он сначала взялся за меч? Нет? Никто теперь этого не помнит. Все помнят петуха. А начиналось всё с меча, в саду, где давили масло из олив. Была ночь с четверга на пятницу, и луна стояла полная, весенняя, такая же, какая вскоре взойдёт и над вашим городом…
Граф Феникс бросил чайкам последнюю крошку, сел на скамейку по другую сторону от Лёни, сложил на животе руки в перстнях и закрыл глаза, словно приготовился слушать давно знакомую, но любимую сказку.
А профессор заговорил.
Он был рыбаком, и руки у него были рыбацкие: широкие, жёсткие, в старых порезах от лески и сетей, с ногтями, под которыми навсегда поселилась тёмная полоска. Такими руками хорошо тянуть невод, чинить лодку, разламывать хлеб. Меч в таких руках выглядит чужим, как выглядит чужой любая вещь, которую человек взял не по своему ремеслу.
Меч, однако, у него был. Короткий, тяжёлый, с потёртой деревянной рукоятью, купленный по случаю у какого-то галилейского торговца, который, верно, сам не помнил, откуда этот меч у него взялся. Мечей было два на всех. Об этом сказали за ужином, и Учитель, услышав, только кивнул: довольно. Симон тогда не понял, что значит это «довольно», довольно ли двух мечей, или довольно вообще говорить о мечах. Он многого не понимал в тот вечер. Он вообще, если быть честным, понимал Учителя хуже других, хотя любил, быть может, сильнее всех. Так бывает.
Ужин был в верхней комнате большого дома в Иерусалиме, в праздничный вечер, когда весь город пах жареным мясом, дымом и горькими травами. Они возлежали за низким столом, тринадцать человек, и Учитель говорил странные вещи, от которых у Симона холодело в груди. Говорил, что один из них предаст. Говорил, что хлеб — это его тело. Говорил, что уходит туда, куда они пока не могут пойти.
Но прежде, ещё до хлеба и чаши, случилось то, что Симон потом вспоминал чаще всего. Чаще, чем меч. Чаще, чем петуха.
Они пришли в верхнюю комнату пыльные. Весь день они ходили по городу, по рынкам, по дворам Храма, через толпы паломников, пришедших на праздник со всех концов земли. Ноги у них были серыми от пыли, сандалии стёрты, ступни в ссадинах. В богатом доме у дверей стоял бы раб с кувшином и тазом, чтобы омыть гостям ноги. Так полагалось. Так делали всегда. Это была самая низкая работа в доме. Её делал последний из слуг, тот, кого не жалко, кого не стыдно поставить на колени перед чужими грязными ступнями.
Раба у дверей не было. Комнату им дал на вечер знакомый Учителя, человек небогатый, и слуг на всех у него не хватало. У входа стоял кувшин с водой, рядом таз, на гвозде полотенце. И всё.
И никто не взял кувшин.
Симон помнил это. Он посмотрел на кувшин, когда входил. Подумал: кто-нибудь возьмёт. Младший. Иоанн, например. Или Фаддей. Или Матфей, бывший мытарь, ему не привыкать к презрению. Он подумал так и прошёл мимо. И каждый, кто входил после него, тоже посмотрел на кувшин и тоже прошёл мимо. Двенадцать человек. Двенадцать раз. Они возлегли за столом с грязными ногами и сделали вид, что так и надо.
