Читать онлайн Ната Вади - Коэффициент трудности

Варя

Есть такой показатель в прыжках в воду, именуемый коэффициентом трудности. На самом деле, он существует не только в этом виде спорта, но да Бог с этим, я буду иметь в виду конкретно плавание. Так вот, Коэффициент трудности в прыжках в воду — это числовой множитель, отражающий сложность исполнения конкретного прыжка. Он зависит от разных элементов, ну, например, вида стойки, количества оборотов, винтов, а также позиции тела.

Короче говоря, много там всяких деталей.

Так как спорт мне напрямую больше не светит, я решила измерять таким образом уровень дерьмовости каждого дня.

Ведь о серьезном спорте Варваре Гуляевой, девятнадцати лет от роду, можно забыть. Эта фраза тренера, сказанная моим родителям, до сих пор отдается во мне глухим разочарованием. Просто как бы я не уставала и не выгорала, все равно трепетно и нежно любила и долбаные бассейны, и вышки, и всю эту спортивную, мать её, жизнь. Обожала запах мокрого бетона, эхо в раздевалке, момент перед прыжком, когда мир сжимается до размеров твоего тела и десятиметровой высоты. А теперь у меня есть только воспоминания и боли в шее при излишне резких движениях. Поэтому да — коэффициент трудности теперь только в формате дерьмовости дня.

Сегодняшнему, кстати, я бы дала семь из десяти.

Меня как бы погнали сраной метлой с работы.

Что-что? Я слышу вопрос «почему»?

А потому что, блин, я прямым текстом послала одного наглого мужика, по совместительству отца двух прекрасных дочек и замечательного (берем это в кавычки, естественно) мужа.

У меня все еще от злости горят щеки. Да, повторюсь ещё раз, что порекомендовала идиоту, который распускал руки, пойти на три буквы. Я. Это. Сделала. И пусть весь мир катится в жопу, но все было правильно. Не жалею. Как и о пощечине, которую вдогонку ему влепила. Печально только, что не дала ему по роже второй раз — для симметрии.

А что еще мне оставалось делать?! Такой вопрос я, кстати, и задала своей начальнице, на что получила максимально тупой ответ: «Ты уволена, как раз будет время порассуждать, как можно было иначе себя повести в подобном случае с уважаемым клиентом».

Ну здорово, чё. С учетом того, что я учусь на втором курсе НГУ им. П.Ф. Лесгафта, причем на очном отделении, хрен знает, куда мне податься теперь в плане трудоустройства. Просто работаю я, тьфу, работала (в прошедшем уже времени) помощником тренера по прыжкам в воду в огромном спортивном комплексе Питера. Мечта, а не работушка, на самом деле, потому что платили прилично, это было по специальности, недалеко от дома, плюс занимало вечернее время.

Вот сейчас сижу и перебираю в голове все «что если». Что если б я не сорвалась. Что если бы просто отошла успокоиться и отдышаться. Что если бы послала его по-тихому, а не при всем честном народе разоралась.

Нет. Не могу. Даже при большом желании не удержалась бы.

Когда вспоминаю его довольную рожу и ладонь на моей заднице, внутри все закипает с новой силой. Кровь приливает к лицу, ладони становятся горячими. Лучше буду мыть полы в «Пятерочке», чем позволю кому-то себя лапать и при этом улыбаться во весь рот, ибо клиент всегда прав.

Но объективно я хрен найду такую работу, потому что желающих на подобные места пруд пруди, да на моем факультете летних видов спорта любой готов убить за такую возможность. А я ее посрала. Но блин, этот мужик мало того, что окучивал меня недели три, так еще и руки свои распускать начал.

Ладно, пытаюсь я себя успокоить. Разберемся. Не маленькие. Нам в конце концов третий десяток. Ну-у-у, почти. Но ощущения такие, будто мне скоро на пенсию, серьезно.

По многим причинам.

Одна из которых: я живу самостоятельно в Питере уже получается больше года, учусь, работаю и пытаюсь не влезать в кредитные карты и какие-нибудь займы. Что, поверьте, в моем положении сложно. Я это на своей шкуре прочувствовала, когда в прошлом месяце чуть не сорвалась и не оформила кредитку, потому что подруга отмечала день рождения с масштабом, а подарок хотелось ей подарить приличный и соответствующий.

А еще со мной в квартире живет мой родной брат, который младше меня почти на пять лет и из замечательного мальчишки по имени Лёшка примерно полгода назад превратился в «Его мерзейшество», ибо пубертат вступил в свои права. Он дерзит, огрызается бесконечно, одевается как полный придурок-неформал во все темное, кошмарно широкое, как будто с чужого плеча. Ещё и волосы начал отращивать и в черный их покрасил. Как-то я вообще обнаружила, что он роется в моих вещах в поисках пудры. «Чтобы быть бледнее» — проворчал он на мои округлившиеся глаза. А у меня тогда челюсть отвисла так, что я, кажется, с минуту просто стояла и хлопала ресницами, не в силах выдать ни слова.

Эдвард Каллен, хренов.

В общем, это кошмар. Скажу банальщину, конечно, ноявот такой в его возрасте не была. Да мне и некогда было, я в свои пятнадцать бесконечно моталась по соревнованиям, а малейшее отсутствие дисциплины жестко каралось тренером. Каждый день начинался с подъема в пять утра, ледяного душа и чувства, что если ты сегодня не отпашешь на тренировке по полной, то завтра на твое место придет кто-то другой. И этот кто-то будет быстрее, выше, сильнее. Так что повзрослела я, как и все спортсмены, рано. Если не в физическом плане, то в моральном уж точно.

Когда позже, полуразбитая и разочаровавшаяся в жизни, заваливаюсь в квартиру, параллельно прикидывая, что наверняка еще придется переться в магаз, понимаю, что коэффициент трудности этого дня возрастает до восьмерки.

Ведь то, что я вижу, ни в какие ворота не лезет.

В прихожей разгром. Не просто легкий беспорядок, а именно треш с большой буквы. Моя обувь вперемешку с чужой разбросана по всей длине коридора. Чьи-то черные куртки навалены на полу. А из кухни пахнет чем-то горелым и одновременно сладким — непонятное сочетание, от которого у меня сводит желудок.

— Лёша! — разражаюсь почти диким ором и завожусь с полоборота. — Какого черта ты тут устроил?!

Варя

Лёшка, мой родной младший брат, выплывает, как черный лебедь, нет, скорее, гадкий утёнок, из комнаты с максимально недовольным видом: типа, систер, ты сама пришла раньше, а у меня своя жизнь, че ты хотела.Это его выражение лица я уже выучила наизусть за последние полгода — будто он не просто смотрит, а взвешивает, насколько ещё может себе позволить быть наглым, сколько я ещё вытерплю. Только вот «его жизнь», которая теперь наполнена идиотскими патлатыми приятелями, выглядящими ему под стать, бесконечными двойками по всем предметам и вечно недовольной миной, меня очень даже касается. Напрямую. Потому что, черт возьми, если он с этими дебилами на пару разнесёт квартиру, в которой мы живем по доброте душевной наших родственников, именно мнепотом расхлебывать проблемы. Если брат схватит очередную двойку, мнезвонит его классная и читает нотации.

Так что да, меня всё касается. Еще как.

— Выметаемся из квартиры, — говорю я дружкам, показывающимся из-за спины Лёши. — Быстро!

Мой звучит ровно, без крика, но в нем столько яда, что эта вонючая стайка подростков мигом начинает собираться. Прячут глаза за своими уродскими длинными челками.

Один из них, самый тощий, наступает на мои любимые кроссы, пытаясь протиснуться к выходу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не дать ему поджопник для ускорения. Второй, в рваной футболке, что-то бормочет под нос, но я не разбираю слов и даже не хочу. Третий просто пулей вылетает в коридор, даже не обувшись нормально — натягивает кеды на босу ногу (это в конце марта-то!).

На самом деле, эти мальчишки меня побаиваются.

— А чё у нас тут вообще происходит? — сначала из комнаты Лёшки слышится противный, капризный голосок, а следом выплывает и его владелица.

Милана.Вот, кто передо мной не пасует.

Ой, я кажется опять забыла, что она просит она называть себя Ланой, а на полное свое имя не откликается. Какая жалость! «Лана»звучит загадочно и круто, а «Милана»— как кличка для коровы, так она считает.

Это самая кошмарная и мерзкая девка, которую я когда-либо встречала. Бессовестная, наглая малявка, считающая, что ей все должны. Брат познакомился с ней больше полугода назад, когда перешел в новую школу. Тогда-то и появилась эта... блин, у меня слов нет, чтобы обозвать ее как-то цензурно. Отвратительная хамка, считающая, что она пуп земли. У меня аж зубы скрипят каждый раз, когда я ее вижу. Собрала вокруг себя компанию из трёх мальчишек, брат мой теперь четвертый, и крутит ими как хочет. И это в пятнадцать лет! Выглядит она как альтушка: странный макияж, жирно подведенные глаза, рваные колготки, цепочки везде, где можно и нельзя, волосы нечесаные и, естественно, черные. Вся худая и нескладная, крайне несимпатичная, но гонор, льющийся из всех щелей, перекрывает этот факт.

— А-а-а, поня-я-я-ятно, — снова тянет она, заметив мою персону. Глаза ее прищуриваются, и балбеска медленно оглядывает меня с головы до ног, морщится. — Цербер пришёл, — хихикает и смотрит на своих прихвостней, ища привычного одобрения глупой шутке.

Раздается гогот не до конца сломавшихся голосов. Этот смех царапает слух — противный, каркающий. И у меня внутри все закипает. Я медленно закрываю глаза, считая до десяти. Раз. Два. Я чувствую, как напрягаются плечи. Три. Четыре. Как пульсирует кровь в висках. Пять. Шесть. Как горят щеки от сдерживаемой злости. Семь. Восемь. Девять. Десять. Открываю глаза.

Я — взрослый человек. Не буду ввязываться в перепалку с пятнадцатилетней девицей, у которой мозгов меньше, чем прыщей на лице.

— Лёшик, выпроводи свою сестру отсюда, это и твоя квартира тоже! — начинает канючить девка. Она надувает губы и смотрит на брата таким взглядом, будто он должен встать на колени и умолять ее о прощении за то, что я вообще существую. — Она должна уважать твои личные границы.

Тут я мысленно вскидываю кулак вверх, потому что знаю, что произойдет дальше. И хоть мне до ужаса хочется Миланочке втащить — так, чтобы она запомнила на всю оставшуюся жизнь, что её место у параши, — я сдерживаюсь.

— Да, Лёшик, — делаю акцент на дебильной форме имени брата, которая, уверена, претит и ему самому. — Ну же, давай, скажи мне! — изображаю писклявый голосок ушлой девицы.

Смотрю на Лёшку, и он отводит взгляд. Щеки у него краснеют — то ли от стыда, то ли от злости. Он мнет в руках край своей широкой футболки.

Милана моментально начинает полыхать и пыхтеть. Ее лицо, бледное от тонны пудры или излишне светлого тональника, кто ж ее разберет, искажается.

— Милан... — начинает мой брат осторожно.

Ха! Выкуси, буренка! Твой Лёшик, который по совместительству мой родной младший брат, в этой квартире живет на птичьих правах, ему ой как невыгодно сейчас защищать идиотскую подружку.

Та свирепеет. Гордо проходит мимо парня, специально задевая меня плечом. Обувает свои уродские ботинки на толстой платформе и хватает куртку.

— Высунешься из сестринской юбки — пиши, — нагло заявляет она, обращаясь к Лёшке, а потом продолжает, уже глядя на меня. — Жаль, что никто походу на тебя не клюет, может, хоть было бы чем заняться тебе вместо того, чтобы портить жизнь брату.

Смешно. Я не особо реагирую на слова этой мелкой. Меня они не задевают, потому что я-то как раз себя оцениваю объективно и здраво. У меня есть зеркало. Я знаю, как выгляжу. И мне пофиг на мнение пятнадцатилетней девицы, которая наносит тоналку слоем в полсантиметра, чтобы скрыть свои прыщи.