Читать онлайн Арика Ретнас - Когда гаснут софиты

За кулисами пахло пылью, старым бархатом и остывшим лаком.

Бродвейский зал был пуст. Лоран стояла босиком посреди сцены, в тонком чёрном платье. Единственный софит бил ей в лицо; дальше первого ряда кресла терялись во тьме.

Она знала, что никого здесь нет. И всё равно не могла вдохнуть.

В темноте ей мерещились лица. Мать — с той самой улыбкой, за которой всегда следовало наказание. Отец — будто подсчитывал, сколько денег потрачено впустую. За ними угадывались десятки других: режиссёры, журналисты, продюсеры. Все ждали, когда она наконец ошибётся.

«Пустышка». «Трофей». «Ничтожество с громкой фамилией».

Лоран прижала ладонь к груди. Сердце колотилось так быстро, что боль отдавалась под ключицами. Она попыталась вдохнуть глубже — и не смогла.

— Хватит, — произнесла она.

Голос оказался тихим. Сцена проглотила его.

— Я сказала, хватит!

Эхо вернуло слова из пустого зала. Никто не ответил. Никто не подошёл.

Она вдруг вспомнила, как в детстве стояла за кулисами и ждала, что мать хотя бы раз скажет: «Я тобой горжусь». Двадцать восемь лет спустя Лоран всё ещё ждала. От этого стало страшнее, чем от тишины.

Ноги подогнулись. Она упала на колени, ладони скользнули по шершавым доскам. В горле поднялся крик — некрасивый, сорванный, такой громкий, что она сама испугалась собственного голоса.

Она кричала, пока не заболела грудь. Потом попыталась остановиться, но вместо слов вырвался хрип. Слёзы капали на пол, оставляя тёмные точки в пыли.

На церемониях Лоран умела плакать по команде: повернуть лицо к свету, задержать дыхание, позволить одной слезе скатиться по щеке. Здесь не было ни камеры, ни команды «Снято». Некому было сказать, что достаточно.

Она осталась на полу, прислонив щёку к холодной доске. Свет продолжал бить сверху.

Когда-то Лоран верила, что стоит только добиться успеха — и ей позволят быть собой. Теперь у неё было всё, о чём мечтали другие. Кроме права выйти из чужой роли.

Она подняла голову и посмотрела в пустой зал.

Впервые ей захотелось уйти со сцены, не дожидаясь, пока кто-нибудь разрешит.

Колье стоило два миллиона четыреста тысяч долларов и с каждой минутой казалось тяжелее. Лоран провела пальцем под платиновым ободком. Дышать стало чуть легче — ровно на один вдох.

Платиновая змея из архивной коллекции Bulgari, сплошь усыпанная бриллиантами грушевидной огранки, лежала на ключицах Лоран ледяным металлическим обручем. Ювелирный дом предоставил украшение специально для девяносто восьмой церемонии вручения премии «Оскар», и два вооруженных охранника в штатском дежурили сейчас у выходов из партера театра «Долби», не спуская глаз с её шеи.

Лоран сидела в четвёртом ряду центрального сектора — ровно там, где полагалось сидеть главным номинантам вечера, — и старательно удерживала на губах ту самую полуулыбку номер три, которую мать репетировала с ней перед зеркалом с двенадцати лет: «Не скаль зубы, как старлетка из рекламы зубной пасты, Лоран. Настоящая порода улыбается только уголками рта».

Вокруг сиял и гудел главный светский балаган планеты.

В воздухе висела тяжёлая, душная взвесь: аромат ста различных селективных парфюмов, лака для волос сильной фиксации, нагретого под телевизионными софитами бархата кресел и чужого, тщательно замаскированного страха. Три тысячи человек в смокингах и вечерних туалетах аплодировали, смеялись шуткам ведущего и делали вид, что искренне рады за коллег, в то время как операторы на кранах плавно проносили камеры над головами, выискивая малейшую фальшь.

— Спину, дорогая, — почти не размыкая накрашенных губ, прошептала сидевшая слева мать, Элеонора Вейл. — На тебя сейчас работает третья камера с правого крана. Убери подбородок от света, у тебя тень под скулой.

Лоран послушно выпрямила позвоночник ещё на полдюйма, хотя жёсткий внутренний корсет её белоснежного шелкового платья от Dior и так впивался косточками в рёбра при каждом вдохе.

Слева от нее сидела мать — двукратная обладательница «Оскара» девяностых годов, живая икона золотого века Голливуда в закрытом изумрудном бархате. Ещё левее — отец, Ричард Вейл, глава совета директоров одной из старейших продюсерских корпораций Калифорнии. А справа, трогательно сжимая пальцы Лоран в своей влажной от волнения ладошке, устроилась её лучшая подруга и личная ассистентка Хлоя Миллер в золотистом платье с пайетками.

Идеальная картинка для миллионов зрителей.

Династия Вейл — без единой трещины. Во всяком случае, на экране.

Вот только никто из зрителей по ту сторону экрана не знал, чего Лоран стоило само присутствие в этом кресле.

Съёмки в независимой артхаусной драме «Тихая вода» у опального европейского режиссёра Элиаса Мора были единственным поступком за все её двадцать восемь лет, который она совершила вопреки воле семьи. Она пришла к Мору на слепые пробы под девичьей фамилией бабушки, без агентов отца, в старом свитере и без макияжа. И потом два месяца в ледяной ноябрьской воде северного Орегона, среди грязи и тумана, выворачивала перед камерой собственную душу, играя немую женщину, потерявшую ребёнка.

Она думала, что если сделает эту работу гениально — честно, без блата и отцовских чеков, — то наконец докажет им всем. Докажет матери, что она настоящая актриса, а не бледная копия её славы. Докажет индустрии, что она не просто «непо-бейби» из Бель-Эйр.

А потом фильм неожиданно выстрелил на фестивалях, и семья Вейл мгновенно приватизировала её успех.

Отец выкупил права на американский прокат картины и влил полмиллиона долларов в агрессивную оскаровскую пиар-кампанию, на каждом углу рассказывая журналистам, как он «помог дочери раскрыть потенциал». И к февралю в профессиональной среде Голливуда сформировалось железобетонное мнение: Ричард и Элеонора Вейл просто купили своей бездарной принцессе очередную игрушку.

На сцене у микрофона открывали конверт в главной женской номинации года.

Зал затих.

Под рёбрами у Лоран неприятно, холодно сжалось — не от жажды победы, а от отчётливого понимания, что любой исход сейчас обернётся для неё новой порцией унижения. Проиграет — мать устроит ей в лимузине ледяной разбор полетов о том, как она опозорила вложенные отцом деньги. Выиграет...

— И «Оскар» за лучшую женскую роль получает... Лоран Вейл, «Тихая вода»!

Гром оркестра и рев трехтысячного зала ударили по барабанным перепонкам одновременно.

Вспыхнул ослепительный белый луч прожектора, выхватывая их ряд из полумрака.

— Вставай, Лори, это ты! Боже мой, ты победила! — Хлоя с визгом бросилась ей на шею, едва не сбив укладку, и первой попала в крупный план подлетевшей телекамеры, утирая воображаемую слезу счастья.

Лоран встала не сразу. Хлоя уже хлопала в ладони, мать тянулась к ней, камеры разворачивались в их сторону. Нужно было улыбнуться. Она не могла.

Она повернулась к родителям. Отец широко, по-хозяйски улыбался объективам, похлопывая её по плечу для протокольного кадра. А мать... Элеонора Вейл обняла дочь за плечи, прижалась холодной, напудренной щекой к её виску и в те две секунды, пока микрофоны камер не могли уловить шёпот за грохотом аплодисментов, тихо уронила ей прямо в ухо:

— Только не реви у микрофона, как дешевка. Поблагодари академиков и отца за продюсирование, уложись в сорок секунд и не вздумай нести отсебятину.

Лоран отстранилась и пошла по проходу к лестнице, ведущей на сцену.

Каблуки двенадцатисантиметровых босоножек стучали по ступенькам гулко, в такт колотящемуся в горле пульсу. Белый шелк платья скользил по голеням.

Когда она взяла из рук прошлогоднего лауреата тяжёлую позолоченную статуэтку — удивительно холодную и увесистую, — и шагнула к микрофонной стойке, зал перед ней превратился в слепящее чёрное море с тысячами белых точек лиц.

В самом центре четвертого ряда сидели её мать и отец, глядя на нее с одинаковым выражением собственников, проверяющих работу купленного механизма. А чуть выше, в полутемной боковой ложе почетных музыкальных гостей церемонии, Лоран боковым зрением случайно выхватила высокую тёмную фигуру мужчины в расстегнутом смокинге, который стоял у барьера с бокалом виски в руке и, в отличие от хлопающего зала, вообще не аплодировал — просто смотрел на нее сверху вниз тяжёлым, непроницаемым взглядом.

На стеклянном экране телесуфлера перед её глазами побежали крупные зеленые буквы текста, который вчера вечером прислал пиарщик отца: «Я бесконечно обязана этим триумфом моим великим родителям, чья поддержка...»

У Лоран внутри вдруг что-то натянулось до предела.

Она вспомнила свои стертые в кровь колени на камнях орегонского пляжа. Вспомнила, как режиссёр Элиас Мор кричал ей под ледяным ливнем: «Не играй красиво, Лоран! Дай мне свою настоящую боль!»

Она перевела взгляд с суфлёра прямо в объектив центральной камеры.

— Спасибо Академии и Элиасу Мору за то, что он увидел меня без фамилии и титров, — сказала она. Её низкий, грудной голос разнёсся под куполом театра чисто и твёрдо. — Моя героиня в «Тихой воде» молчит весь фильм, потому что люди вокруг неё давно решили, чего она должна хотеть и что чувствовать. Я посвящаю эту награду каждой женщине, которая пытается вернуть себе право на собственный голос и право уйти из комнаты, где ей нечем дышать. Спасибо.

Она отошла от микрофона, оставив на суфлёре недочитанную благодарность родителям.

В зале на долю секунды повисла растерянная пауза — никто не услышал положенных реверансов в адрес легендарной четы Вейл, — а затем балкон и ряды молодых актеров взорвались овацией.

Лоран искала глазами четвёртый ряд.

Элеонора сидела неподвижно. Только пальцы на подлокотнике так стиснулись, что побелели костяшки. Лоран поняла: дома будет расплата.

Официальный Губернаторский бал и закрытое афтепати Vanity Fair слились через час в один бесконечный, удушливый хоровод золота, шампанского Piper-Heidsieck и чужих рук, которые без конца хватали её за плечи, талию и локти.

— Лоран, детка, гениально! Повернись со статуэткой к свету!

— Скажи, Ричард уже выкупил для тебя сценарий у Спилберга?

— Элеонора, вы с мужем, должно быть, так гордитесь — девочка наконец-то оправдала вложения!

Слова липли к коже, как сладкий сироп.

Колье нагрелось на коже. Корсет не давал вдохнуть полной грудью, а от света и духоты начинало шуметь в ушах.

— Мне нужно отойти на пять минут в уборную, — сказала Лоран, когда мать в очередной раз развернула её за локоть к группе финансовых спонсоров во главе с каким-то седовласым банкиром.

— Потерпишь, — сквозь ослепительную светскую улыбку процедила Элеонора, ещё крепче сжимая пальцами её предплечье. — Свою речь на сцене ты уже провалила, выставив нас с отцом тиранами перед всей прессой. Сейчас к нашему столу подойдет Джулиан Карпер, от которого зависит финансирование летнего пакета студии. Будешь стоять здесь и улыбаться, пока я не разрешу уйти.

Лоран ухватилась за спинку ближайшего кресла. Перед глазами поплыли светлые пятна.

— Мама, мне плохо, у меня кружится голова от корсета...

— У тебя кружится голова от собственной неблагодарности, — отрезала мать и отвернулась к подошедшему продюсеру.

Лоран воспользовалась тем, что отца и мать окружили гостями, сделала шаг назад в плотную толпу и, прижимая к груди тяжёлый «Оскар», почти бегом направилась через зал к мраморному коридору, ведущему в дамские комнаты VIP-сектора.