Читать онлайн Александр Жарков - КОСТЁР ГАСНЕТ ПОСЛЕДНИМ

Мы приехали, потому что нас списали. Нас приняли, потому что здесь считают иначе.

Он шёл туда сам. Иначе бы не дошёл.

Не топи котельную. Она сама знает, когда ей гореть.

Правило пятое

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Автобус шёл по грунтовке сорок километров, и все сорок Ксюша считала.

Сначала она считала сосны. Потом ямы. Потом — сколько раз автобус тряхнуло так, что у Ани стукнули зубы. Насчитала шестьдесят три. На шестьдесят четвёртом Аня опять закашлялась, долго, надсадно, прижимая ко рту рукав, и Ксюша сбилась.

Она не стала начинать заново. Просто закрыла глаза и стала считать вдохи. Один. Два. Три. На вдохе пахло бензином, нагретой резиной и чем-то ещё, тяжёлым, сладковатым, вроде старой мебели. Так пахло в квартире у матери, когда та забывала вынести мусор.

Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

— Ты чего шепчешь? — спросила Аня.

— Ничего. Считаю.

— Что считаешь?

— Всё.

Аня посмотрела на неё своими огромными, всегда немного влажными глазами и ничего не сказала. Она была младше Ксюши на год, но выглядела на одиннадцать: худая, с тонкой шеей, с ключицами, которые выпирали, как ручки чемодана. В лагере она оказалась потому, что участковый написал «нуждается в оздоровлении», а мать Ани посчитала, что это бесплатные три недели без ребёнка. Ксюша знала это потому, что Аня сама рассказала — в первую же ночь, в автобусе, когда все делали вид, что спят.

Автобус вынырнул из леса, и лес сразу кончился, будто кто-то выдернул пробку.

Впереди был забор. Бетонные плиты, серые, в потёках, с колючей проволокой поверху. За забором — крыши. Три длинных корпуса, четвёртый, приземистый, в стороне. Труба котельной, кирпичная, с косой трещиной у основания. И над воротами — выцветшая арка, на которой ещё читалось: «ЧЁРНАЯ РЕЧКА».

Буква «Ч» облупилась так, что стала похожа на «Р».

— Приехали, — сказал водитель и выключил двигатель.

Тишина была такая, что зазвенело в ушах.

— Добро пожаловать, — сказал Геннадий Петрович.

Он стоял у ворот, широкий, в камуфляжных штанах и линялой чёрной футболке, с термосом в руке. Лицо у него было кирпичное, обветренное, с белым шрамом через бровь. Он не улыбался. Смотрел на автобус так, будто пересчитывал.

Ксюша тоже посчитала. Пятнадцать подростков. Два взрослых. Один водитель. Один автобус. Четыре корпуса. Одна труба. Один забор.

Много всего по одному.

— Вылезаем, — сказал Геннадий Петрович. — Не спешим. Тут некуда спешить.

Первым вышел Дэн. Он всегда выходил первым, будто проверял, не заминировано ли. За ним — Штырь, с рюкзаком на одном плече, с сигаретой в зубах, хотя курить на территории было нельзя. Потом Валя, старшая, с косой до пояса, она сразу стала пересчитывать девчонок, как наседка. Лёха выбрался и потянулся так, будто приехал на курорт. Рустам обошёл автобус и присел, глядя на трубу. Паша поднял камеру и щёлкнул. Марго вышла последней, в наушниках, с опущенным капюшоном, и сразу отошла в тень забора.

Тимур вышел девятым. У него был рюкзак больше него самого и альбом под мышкой. Он посмотрел на трубу, потом на лес, потом на Ксюшу. Ксюша кивнула. Он не кивнул в ответ. Просто запомнил.

— Так, — сказал Геннадий Петрович. — Слушайте сюда. Я повторять не буду. Смена у вас особенная. Это не санаторий. Это лагерь. Здесь работают, едят и спят. Всё остальное — по желанию.

— А драться? — спросил Штырь.

— По желанию, — сказал Геннадий Петрович. — Но потом придётся объяснять мне. А я объясняю плохо.

Штырь хмыкнул.

— Телефоны, — продолжил Геннадий Петрович. — В ящик. Связи тут нет. Совсем нет. Не ищите. Кто спрячет — отберу вместе с симкой.

Он поставил на землю пластиковый ящик из-под овощей. Внутри уже лежало несколько зарядок, перепутанных, как змеи.

— Тамара Ильинична, — сказал он.

Из-за его спины вышла женщина.

Ксюша потом долго не могла понять, что в ней было не так. Белый халат, белые волосы, забранные в пучок, белая кожа. Не старуха. Но и не молодая. Лет сорок? Пятьдесят? Восемьдесят? Лицо гладкое, а глаза — нет. Глаза были старые, как у человека, который очень долго не спал.

— Тамара Ильинична, — сказал Геннадий Петрович. — Медпункт. Все вопросы по здоровью — к ней. Все вопросы по голове — тоже к ней. Она умеет.

Тамара Ильинична улыбнулась. Улыбка у неё была хорошая, тёплая, и от этого становилось ещё хуже.

— Кто кашляет? — спросила она.

Аня подняла руку.

— Подойди ко мне после обеда, — сказала Тамара Ильинична. — Я тебя послушаю.

— У неё бронхит, — сказала Ксюша.

— Я послушаю, — повторила Тамара Ильинична, не глядя на Ксюшу.

Она смотрела на Аню. И улыбалась.

— Правила, — сказал Геннадий Петрович и кивнул на стену корпуса.

На стене, под навесом, висел ламинированный лист. Восемь пунктов. Кто-то напечатал их крупно, а потом, судя по потёкам, обвёл фломастером по трафарету.

Настя подошла первой. Она прочитала вслух, нараспев, как бабка в деревне читала заговоры:

— Первое. После отбоя не ходить к реке. Вода в темноте не остывает.

Штырь засмеялся.

— Второе. Не входить в четвёртый корпус. Он закрыт не потому, что опасен. Он закрыт, потому что помнит.

— Это как? — спросил Паша.

— Третье, — не обращала на него внимания Настя. — Не считать окна. Их всегда столько, сколько нужно.

Ксюша вздрогнула.

Она уже посчитала. По дороге, пока автобус ехал вдоль забора. Тридцать девять окон в первом корпусе, тридцать девять во втором, двадцать два в третьем. И в четвёртом — двенадцать. Всего сто двенадцать. Но когда автобус въехал в ворота и повернулся, в четвёртом корпусе стало тринадцать.

Она не стала пересчитывать.

— Четвёртое, — сказала Настя. — Если из леса позовут по имени — не отвечать. Особенно если голос ваш.

— А если не ваш? — спросил Егор.

— Тогда тем более, — сказала Настя.

— Пятое. Не топить котельную. Она сама знает, когда ей гореть.

Геннадий Петрович смотрел в сторону.

— Шестое. Не оставлять обувь за порогом. Ночью её могут надеть.

— Бред, — сказал Штырь.

— Седьмое. Если увидели на берегу сложенное полотенце — не трогать. Оно сухое только с виду.

Аня тихо засмеялась, потом закашлялась.

— Восьмое, — закончила Настя. — Не рассказывать истории после того, как костёр погас. Он ещё слушает.

Наступила тишина.

В лесу, за забором, какая-то птица крикнула три раза. Потом ещё три. Потом замолчала.

— Всё? — спросил Дэн.

— Всё, — сказал Геннадий Петрович. — Размещаемся. Мальчики — первый корпус. Девочки — второй. Столовая — третий. Четвёртый — не ваш. Котельная — тем более.

— А если мы есть хотим? — спросил Егор.

— Столовая в шесть, — сказал Геннадий Петрович. — Кто опоздал — тот не голоден.

Он развернулся и пошёл к воротам. Термос качался в его руке, как маленький колокол. У самой калитки он остановился и сказал, не оборачиваясь:

— И ещё. Ночью тут темно. Не ходите по одному. Не потому что опасно. Потому что я не люблю искать.

Он ушёл.

Тамара Ильинична ещё немного постояла, глядя на них, потом повернулась и пошла к медпункту. Белый халат мелькнул между деревьями и пропал.

— Ну и дыра, — сказал Штырь.

— Мне нравится, — сказал Лёха.

— Тебе всё нравится, что бесплатно.

— Мне нравится, что тут нет связи. Никто не позвонит.

Он сказал это весело. Но Ксюша заметила, как у него дёрнулась рука — к карману, где раньше лежал телефон.

Она посчитала: четырнадцать человек уже пошли к корпусам, а один стоял на месте. Она сама.

Пятнадцать.

Значит, всё пока сходится.

ВЕЧЕР

Столовая пахла хлоркой и старой кашей.

Так пахнут места, где много лет кормили людей и мыли полы, не жалея воды. Краска на стенах облупилась крупными чешуями, и под ней был другой слой, зелёный, а под зелёным — ещё один, голубой. Как будто лагерь красили каждый год в новый цвет, чтобы не было видно, какой он на самом деле.

Кормили перловкой с тушёнкой. Тушёнки было мало, перловки — много. Ксюша ела медленно, считая ложки. Одна. Две. Три. На пятой она почувствовала, что сыта, и отодвинула тарелку.

— Не нравится? — спросила Валя.

— Нравится.

— Тогда ешь.

— Не хочу.

Валя посмотрела на неё, как на больную. Валя была из тех, кто всё делает правильно: ест до конца, убирает за собой, заправляет кровать, не опаздывает. Её отправили сюда за драку — она сломала нос парню, который трогал её сестру. Сестра была младше на шесть лет. Валя до сих пор считала, что сломала мало.

— Надо есть, — сказала Валя. — Тут кормят по часам. Будешь голодная.

— Я утром поем.

— Утром будут давать то же самое.

— Тогда тем более.

Валя вздохнула и забрала её тарелку. Она всегда забирала чужие тарелки. Ксюша подумала, что Валя, наверное, будет хорошей матерью. Потом подумала, что её собственная мать вряд ли когда-нибудь забирала чужую тарелку.

За столом напротив Дэн рассказывал что-то Штырю, и Штырь ржал, запрокинув голову. У Штыря был громкий смех, как у человека, который привык, что его слышат. Лёха сидел рядом с Тамарой Ильиничной и что-то ей говорил, а она кивала. Марго ела одна, в углу, не снимая капюшона. Тимур рисовал в альбоме, заслонив его локтем. Паша щёлкал камерой — на всех, кроме Марго. Аня сидела рядом с Ксюшей и кашляла в салфетку.