Читать онлайн Александр Жарков - НЕЧИСТЬ. Полевой атлас славянского ужаса

она не ведьма. она доярка. я потом понял, но было поздно.

***

Автобус шёл в Верхнюю Сосновку по вторникам и пятницам, и оба раза — в дождь.

Нина потом думала, что если бы она приехала в сухую погоду, всё сложилось бы иначе. Но автобус был один, погода была одна, и другого начала у этой истории не имелось.

Она сидела у окна, держала на коленях чемодан с железными углами и смотрела, как за стеклом расходятся и сходятся мокрые ели. Ей было двадцать два. Она только что окончила костромское медицинское училище и получила распределение — фельдшерско-акушерский пункт, триста дворов, ближайший врач в райцентре, сорок километров по грунтовке. В училище говорили: «Глушь — это не наказание, это практика». Нина верила в практику. У неё в чемодане лежали четыре тома справочника и новенький фонендоскоп, который она купила на стипендию и который пах резиной и надеждой.

За задним стеклом стояли бидоны. Четыре штуки, серые, мятые, с крышками на проволочных защёлках. На повороте один поехал, и по полу потекла белая струйка. Она смешалась с грязью, которую нанесли ноги, и стала не белой, а серой, но всё равно была молоком. Нина смотрела на неё и думала: «Сейчас кто-то будет ругаться».

Водитель не ругался. Он смотрел вперёд и курил в форточку.

— Молоко везёте? — спросила Нина.

— Не, — сказал он. — Это посуда.

— Посуда течёт.

— Бывает.

Он докурил, бросил окурок в форточку и включил дворники. Дворники скрипели так, будто по стеклу водили сухой ладонью.

Село показалось сразу, из-за поворота: сорок изб в низине, шифер, железо, две антенны, водонапорная башня с дырой в боку. Над селом стоял пар — не туман, а именно пар, тёплый, с кислинкой, как над кастрюлей, которую сняли с огня и забыли.

Автобус остановился у магазина. Двери открылись с шипением, и в салон вошёл запах: мокрая шерсть, солярка, топлёное молоко и что-то ещё, чего Нина не смогла назвать. Она вышла, поставила чемодан в грязь и огляделась.

Никто её не встречал. В магазине горел свет, за стеклом стояла женщина в халате и смотрела на неё, не отводя глаз. Нина подняла руку. Женщина не подняла. Она просто стояла и смотрела, как смотрят на поезд, который проходит мимо и уже не остановится.

ФАП находился в конце улицы. Изба под железной крышей, крашенной суриком, с вывеской, на которой было написано «ФЕЛЬДШЕРСКО-АКУШЕРСКИЙ ПУНКТ» и ниже, от руки, химическим карандашом: «ЗАКРЫТО».

Замок висел на дужке, но дверь была не заперта. Замок висел для вида — как оберег. Нина сняла его, толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло пылью, спиртом и старым деревом. На гвозде висел халат — мужской, большой, с оторванной пуговицей. На столе лежали ампулы в картонной коробке, стеклянный шприц, три пожелтевших бланка. Календарь на стене показывал март 1977 года. Кто-то оторвал от него два года и ушёл.

Под банкой с ватой лежала записка. Нина взяла её, развернула. Почерк был крупный, круглый, ученический:

«Не лечи от сна. Это не болезнь.»

Последние два слова были зачёркнуты так, что бумага протёрлась до дыр. На обороте, другим почерком, мелким и косым, было приписано:

«Это диагноз.»

Нина постояла с запиской в руке. Потом положила её обратно, придавила банкой и вышла на крыльцо.

Дождь кончился. Над селом висел светлый, безветренный вечер, и в этом свете было что-то неправильное — слишком много места. Дома стояли далеко друг от друга, а между ними лежала трава, выкошенная до земли, и на траве не было ни одной тени. Нина посмотрела на небо. Солнце уже село, но тени должны были остаться — от домов, от столбов, от неё самой. Теней не было.

Она подумала: «Пасмурно». Потом подумала: «Вечером всегда так».

Потом она ещё много раз будет вспоминать этот момент и думать, что тогда, на крыльце, у неё был выбор: уехать следующим автобусом, в пятницу, и никогда не узнать, чем пахнет топлёное молоко в чужом доме. Но она была молодой, у неё был диплом и фонендоскоп, и она думала, что медицина — это про людей.

Медицина оказалась про то, что остаётся от людей, когда они перестают спать.

Верхняя Сосновка, сентябрь 1979. Первый день.

Матрёну Семёновну Пятину ей показала Аграфена Павловна, соседка, у которой Нина сняла комнату. Аграфена была женщиной лет семидесяти, с лицом, похожим на печёное яблоко, и с привычкой говорить негромко, будто в доме кто-то спал.

— К Матюшихе сходи, — сказала она, когда Нина спросила, к кому идти первому. — У неё грудь. Она давно зовёт.

— Мастит?

— Не знаю, милая. Она говорит — грудь. Ты посмотри. Ты же учёная.

Дом Матрёны стоял на отшибе, у самой воды. Речка здесь делала петлю — широкую, ленивую, почти замкнутую, — и в этой петле вода стояла без течения, тёплая даже в сентябре. Место называли Молочный угол. Нина потом узнала, что раньше сюда сливали молоко: не прокисшее, не от больной коровы, а первое, «верхнее», самое жирное. Сливали «той, что под водой». Так делали ещё при царях, так делали при немцах, так делали, когда Нина приехала.

Дом был низкий, вросший в землю, с двумя окнами на реку. Наличники — резные, с травяным узором, и в узоре, если смотреть долго, угадывалось лицо. Нина не стала смотреть долго. Она постучала.

Открыла сама Матрёна. Маленькая, сухая, в двух платках — белом и сверху тёмном, — она стояла в дверях и смотрела на Нину светло-серыми глазами, цвет которых не менялся от света. Как снятое молоко. Как вода в бидоне.

— Ты кто? — спросила она.

— Фельдшер. Сорокина Нина Валерьевна. Меня предупредили, что вы...

— Заходи, — сказала Матрёна и отступила в дом.

Внутри пахло топлёным молоком и мокрой шерстью. И ещё чем-то, что Нина не смогла назвать: как будто в доме держали много кошек и ни одну не выпускали. Пахло тёплой пылью, сухим сеном, кислым тестом. Пахло так густо, что Нина почувствовала, как у неё запершило в горле.

— Раздевайся. Садись.

Нина села на табурет у стола. Стол был чистый, выскобленный до белизны, и на нём стояла одна вещь: большая эмалированная кружка, полная молока. Молоко было тёплое, с пеной, и над ним поднимался пар.