Мама Тьма - страница 4

Я перевёл дыхание. Грудь горела.

— Отрекаюсь от вас ещё раз.

Я смолк. И лишь кивнул, глядя прямо перед собой:

— Всё.

— Тогда продолжим, — произнёс Танатос.

Его крепкая рука на миг зависла над секирой «Двойнокар». Та задрожала — и растворилась в гнетущем воздухе ожидания, рассыпавшись золотой и красной пылью.

— Не эта.

Он тихо свистнул — и в его ладонь просто влетела абсолютно чёрная коса, гармонирующая с обсидианом под нашими ногами. Лезвие её не отражало свет — оно поглощало его, оставляя вокруг себя воронку тьмы.

— Вот эта.

Тишину прорезали несмелые голоса:

— Ты не имеешь права! — выкрикнул кто-то из толпы. — Это произвол! Это мы выбрали этот символ! Мы отомстим тебе, Танатос! Мы…, кто то подавился окончанием тирады, будто его двинули под дых.

Эту последнюю реплику, однако, не поддержал никто. Все лишь испуганно замолкли. Лишь едва слышно прозвучало в ответ:

— Прости его, Танатос… Он ещё молод и глуп.

— Таким и останется, — зловеще пообещал тот и продолжил, обводя тяжёлым взглядом притихшую толпу: — Это мой выбор! Он не заслуживает безумия. Он заслуживает только…

Пауза. Гробовая тишина.

— …растворения.

Этой короткой фразой он заткнул все алчущие моего сумасшествия пасти всего этого райско-адского сонма. Никто больше не посмел раскрыть рта.

Танатос наклонился ко мне — так, чтобы слышал только я.

— Ничего не бойся, — шепнул он очень тихо. — Ты уже победил.

И взмахнул косой.

Она свистнула — тонко, протяжно, словно сама вечность вздохнула в последний раз.

Солнце развалилось на куски — нет, не солнце, это мир разлетелся осколками, как зеркало, упавшее на каменный пол. А я уплыл на чёрной ладье в чернильную тьму.

«Всё закончилось для меня», — только и успел подумать я.

Но тьма оказалась тёплой. И она пахла травой.

— И я поплыл прямо в неё.

Глава четвёртая

Чёрная ладья не скользила по воде — она плыла сквозь саму тьму, как нож сквозь масло. Вокруг не было ничего: ни звёзд, ни ветра, ни звука. Только густая, бархатистая пустота, в которой моё тело перестало болеть, а разум — метаться.

Сколько это длилось? Миг? Вечность? Я перестал чувствовать время.

А потом вдалеке замерцал свет. Сначала — едва заметная искра, потом — разгорающееся пятно, и наконец — ослепительно белая стена, к которой ладья приближалась с неумолимой плавностью.

Я зажмурился.

Когда открыл глаза — лежал на спине в мягкой кровати, глядя в высокий сводчатый потолок, расписанный фресками. Я узнал эти сюжеты: вот Ахилл тащит тело Гектора, вот Орфей оглядывается на Эвридику, вот Харон правит своей утлой лодкой. Но лица на фресках были… моими. Детским, юношеским, взрослым — каждое мгновение моей жизни было запечатлено в краске на этом потолке.

— Очнулся? — раздался знакомый голос.

Я с трудом повернул голову. Танатос сидел в простом деревянном кресле у камина, в котором уютно потрескивали дрова. Огромная коса стояла прислонённой к стене, и в свете пламени она не казалась страшной — скорее торжественной, как реликвия.

— Где я? — мой голос звучал хрипло, но чисто. Без боли.

— В месте, которого нет на картах ни рая, ни ада, — усмехнулся он, помешивая кочергой угли. — Мои личные владения. Граница между небытием и чем-то новым.

— Я умер?

Танатос посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. В его глазах плескалась сама Вечность.

— Тело, которое ты называл своим, прекратило существование в той реальности, да, — сказал он спокойно. — Но ты — не тело. Ты никогда не был телом. Ты был тем, что заставляло тело двигаться, дышать, чувствовать. И это — здесь. Со мной.