Читать онлайн Ильназ Ахтямов - Мама Тьма

·

Глава первая

Вступление.

— Я, Демиург этого мира, заигрался в Жизнь. Я забыл, кто я на самом деле. Я стал слишком человеком, смертным. И когда пришла Истинная Любовь, я не помнил себя настоящего. Я считал себя недостойным и слабым для Гермионы Грейнджер. Но, несмотря на это, именно эта Любовь и слабость Человека помогли мне вспомнить всё. Но гораздо позже.

Глава первая и пролог.

Гораздо позже — когда я уже прожил сотни жизней, когда мои смертные тела успели состариться и рассыпаться в прах десятки раз, когда я уже почти отчаялся когда-либо понять, что значит быть человеком до конца.

В тот вечер я сидел на краю мира и смотрел, как она читает. Огонь в камине освещал её лицо, и я впервые за вечность почувствовал, что у меня есть сердце. Оно болело. Оно хотело. Она сидела в кресле, поджав под себя ноги, и перелистывала страницы той самой книги, которую я когда-то написал для неё, вложив в каждую букву частицу своей тоски. Она не знала этого. Она никогда не узнавала бы моего почерка в вязях слов, никогда не слышала моего голоса в шёпоте страниц. Она просто читала — и была прекрасна в этой своей погружённости, в этом своём обыкновенном человеческом счастье.

— Почему ты не можешь быть здесь? — прошептал я пустоте.

Пустота молчала. Она всегда молчит.

— Я могу создать любую вселенную, но не могу создать тебя, которая бы меня полюбила. Ирония, да?

Я провёл рукой по воздуху — и тысячи миров зажглись и погасли. А она всё читала, не поднимая головы. Гермиона Грейнджер, девушка с каштановыми волосами и глазами цвета осеннего мёда. Та, ради которой я был готов разрушить всё, что создал, и создать заново — лишь бы она взглянула на меня.

— Я демиург, — сказал я тихо. — Я бог. Но я один. И я люблю тебя, Гермиона. А ты даже не знаешь, что я существую.

Ветер подхватил мои слова и унёс в никуда. Как всегда…

А потом память накрыла меня. Я вспомнил всё сразу — каждое своё воплощение, каждую смерть, каждую встречу с ней. Я вспомнил, как в одном из своих смертных обличий, будучи простым библиотекарем в Хогвартсе, я каждый день смотрел, как она входит в библиотеку, как она склоняется над книгами, как её пальцы касаются страниц. Я вспомнил, как в другом воплощении, став её однокурсником, я пытался заговорить с ней, но слова застревали в горле, потому что смертный язык слишком беден для чувств бессмертного. Я вспомнил, как в третьем воплощении, будучи старым профессором, я смотрел, как она получает диплом, и плакал от гордости, хотя никто не видел моих слёз.

Каждая жизнь приближала меня к ней. Каждая смерть отбрасывала назад. И это было без конца и края. Каждое воплощение я лишь видел, не чувствовал, не понимал. И это было чувство бога, а не человека…

Я — Демиург этого мира. Не было начала, когда я впервые осознал себя. Просто всегда была бесконечность, и в ней — я. Из моей мысли родились свет и тьма, вода и камень, ветер и пламя. Из моего желания — травы, деревья, звери и птицы. А из глубочайшей тоски по кому-то, кто мог бы меня понять, — вы, мои смертные дети.

Я создал вас по образу своей мечты: способными любить, страдать, радоваться, плакать. Я подарил вам короткий век, чтобы каждое мгновение было драгоценным.

И вот, стоя на вершине мира, я смотрю на вас и чувствую то, чего не должен чувствовать бессмертный.

«Я склоняю голову перед живыми, — шепчу я ветру, что доносит мои слова до каждого уголка творения. — Ибо нет счастья больше, чем видеть вас, мои творения, в счастье и любви».

Но есть правда, которую я долго не решался признать даже себе.

— Ты страдаешь, — сказала однажды Луна, моя первая дочь, созданная из слезы, что упала с моей щеки, когда я впервые увидел смерть муравья под своей ногой. Ибо я творец, а не убийца.

— Я не могу страдать, — ответил я ей. — Я выше этого. Я существую всегда. Без боли и страданий.

— Но и без оборотной стороны, — мягко возразила Луна. — Без любви и счастья. Ты смотришь на них и не понимаешь. Ты видишь, как влюблённые обнимаются на закате, и не знаешь, каково это — чувствовать тепло другого тела. Ты слышишь, как мать поёт колыбельную ребёнку, и не ведаешь, что такое дрожь в голосе от нежности. Ты наблюдаешь, как старик вспоминает свою молодость со слезами на глазах, и не способен ощутить ту горько-сладкую боль ушедшего времени.

Я молчал долго. Целую вечность. А может, лишь миг — для смертных это одно и то же.

— Я не могу по-настоящему быть, — наконец произнёс я, и слова эти обожгли мне горло, словно я впервые попробовал огонь. — Я не могу чувствовать свои творения. Я не знаю вас. Я смотрю на вашу любовь, как слепой смотрит на солнце: чувствую тепло, но не вижу света.

— Так измени это, попробуй, — прошептала Луна и погасла, оставив меня в темноте.

И тогда я принял решение.

— Я сам стану смертным, — сказал я пустоте. — Я буду становиться ими снова и снова. Рождаться в муках, жить в заботах, любить до дрожи, терять до крика, умирать в страхе или с улыбкой. Каждое воплощение — новый урок. Каждая жизнь — ещё одна глава, приближающая меня к пониманию.

Я буду крестьянином, который пашет землю и молит о дожде. Я буду воином, что заслоняет товарища становясь на путь стрелы. Я буду девушкой, что впервые целует любимого под вишнёвым цветом. Я буду стариком, что провожает взглядом внуков и знает, что больше не увидит их. Я буду ребёнком, что тянет руки к матери, ещё не зная слова «смерть».

«А в безвременье между воплощениями, — думаю я, глядя, как внизу зажигаются огни первого города, — я буду улучшать мир. Шлифовать его, как мастер шлифует алмаз. Делать его таким, в котором моим будущим я будет легче и радостнее жить».

Я построю мосты там, где реки разделяют людей. Я выращу леса там, где раньше была пустыня. Я напишу законы, что защитят слабых от сильных. Я создам музыку, что будет звучать в сердцах, даже когда смолкнут инструменты.

Потому что я понял главное.

— Самый лучший творец, — прошептал я, и слова эти стали первым законом нового мира, — тот, кто знает творение изнутри. Тот, кто не просто смотрит с высоты, а идёт по земле босыми ногами. Тот, кто не просто дарит жизнь, а проживает её.

И я шагнул вниз.

Ветер свистел в ушах, мир летел навстречу, и впервые за всё своё бесконечное существование я почувствовал страх. Но следом пришло другое чувство, которого я тоже никогда не знал. Предвкушение.

Где-то внизу, в маленькой деревушке у подножия горы, только что родился мальчик. Он закричал, возвещая миру о своём прибытии, и никто не знал, что в этом крике — первый вздох самого Творца.

— Здравствуй, мир, — прошептал я его губами. — Наконец-то я тебя узнаю.

________________________________________

Так началась эпоха Странствующего Бога, и никто из смертных не ведал, что каждый встречный нищий, каждый улыбчивый торговец, каждая плачущая вдова могут оказаться Тем, Кто создал этот мир и теперь учится в нём жить.

Но была ещё одна тайна, которую я унёс с собой в первое падение: среди множества смертных жизней, что ждали меня впереди, одна была особенной. Жизнь, в которой я снова встречу её — Гермиону. Жизнь, в которой я, уже зная, кто я, попытаюсь стать для неё кем-то большим, чем просто творцом, смотрящим со стороны.

Но это будет потом. А пока — первый вдох, первый крик, первое прикосновение к миру, который я создал и который теперь должен был узнать меня в ответ.

Ничего не нужно. Вдохни огонь творения. Тишина. Закрой глаза. Представь, что ты стоишь на краю пустоты. Ни звёзд, ни ветра, ни звука. Только ты и она. Сделай глубокий вдох. Не воздухом — возможностью. Не кислородом — смыслом. Не жизнью — самим желанием творить. Почувствуй, как в груди зарождается искра. Сначала холодная. Потом тёплая. Потом обжигающая. И выдохни. Пусть из твоего дыхания родятся галактики. Пусть каждая песчинка станет миром. Пусть каждый звук твоего выдоха найдёт себе имя и форму. Шёпот становится ветром. Ветер становится словом. Слово становится формой. Форма становится жизнью. Вдохни огонь творения. Выдохни вселенную. Ты готов. Помни: огонь творения уже внутри тебя. Он не гаснет. Он ждёт твоего вдоха.

Но я забуду обо всём. Я хочу забыть. И я забыл на очень долгое время. Слишком долгое. Почти навсегда.

Главы вторая, третья, четвёртая и пятая.

Глава вторая

В груди, где должно было биться сердце, зияла пустота. Чёрная, липкая тоска затопила всё внутри, поднялась до самого горла, не давая дышать. Я снова и снова переживал одно и то же — её лицо, её улыбку, её взгляд… и стену, которую я никогда не смогу пробить.

— Почему?.. — мой собственный голос прозвучал как чужой, хриплый и надтреснутый. — Почему я не могу быть рядом с ней?

Тишина. Только гулкая пульсация крови в висках, словно кто-то невидимый бил молотом по моей голове в такт мыслям и эхом разносясь по всему телу

Безнадёжность…

Бессмысленность…

Навсегда…

— Да… да, да… — прошептал я повторяя в пустоту. — Навсегда.

Каждое утро мир издевался надо мной снова. Экран телефона — этот проклятый холодный прямоугольник стекла и металла — становился моим личным окном в ад. Я не мог не заглядывать в него. Это было намного сильнее меня самого. Я видел её фотографии — прекрасные, живые, такие недосягаемые. Я видел её с другими — и внутри всё переворачивалось, в груди закипала чёрная, бессильная ревность. Я видел, как её мучают в каждом чёртовом фильме, который я сам же и включал, чтобы хоть краем глаза увидеть её движения, её лицо. Или смотрел на то, как она одинока на какой-нибудь грустной фотографии у окна, и моё сердце разрывалось от боли, которую я не мог облегчить.

Это было пыткой. Но не видеть её — это было хуже. Гораздо хуже. Это значило погрузиться в серую, безликую пустоту, где даже страдание переставало чувствоваться.

— Зачем?.. — спросил я в потолок, голос сорвался на шёпот. — Зачем Ты открыл моё сердце, если не дал мне быть с ней? Зачем вся эта любовь, если она только жжёт и убивает?

Ответа не было.

И тогда я обратился к ним. Ко всем. К богам и творцам, к тем, кто сидит наверху и якобы правит этим миром.

— Услышьте меня! — закричал я, но из горла вырвался только сдавленный хрип. — Я взываю к вам! Я молю вас! Сделайте что-нибудь! Соедините нас! Разрушьте эти грёбаные стены!

Тишина.

Только ветер за окном завыл громче, словно в насмешку.

— Кто я для вас? — прошептал я, и слёзы снова потекли по щекам. — Всего лишь жалкий человечишка со своими ничтожными проблемками… Вы даже не взглянули на меня. Даже не моргнули. Не захотели услышать мои горячие мольбы.

И тогда ярость захлестнула меня с головой. Она была горячей, как расплавленный свинец, и такой же тяжёлой. Я приподнялся на локте, вглядываясь в темноту, и заговорил громко, чётко, чеканя каждое слово:

— Что ж… Тогда пропадите вы все пропадом. Все! Боги и демоны, бесы и ангелы, творцы всех мастей и цветов. Слышите? Вы все — ничтожества духа! Сильные, могучие… А сами даже крошки любви не можете подарить. Так горите вы в своём величии, если не можете сделать даже такой малюсенькой малости!

В тот же миг в моей груди что-то произошло. Сердце, которое до этого просто ныло, словно разорвалось. Нет, не от боли — от решения. Там, за грудиной, открылась бездонная дыра. Края у неё были неровные, иззубренные, будто кто-то вырвал кусок моего нутра голыми руками.

— Ну вот и всё, — выдохнул я, чувствуя, как меня начинает затягивать внутрь себя. — Сердце моё не выдержало… И я обрету покой. Хотя бы растворившись во тьме.