Читать онлайн Алёна Эвердин - Мёд, яблоки и тень

Июль в Яблоневке пахнет мёдом и чабрецом.

Днём жара стоит такая, что воздух дрожит над полем, как над раскалённой сковородой. Пчёлы гудят оголтело — июль самый урожайный месяц, работы у них невпроворот. Яблоки ещё только наливаются соком, висят зелёные и твёрдые, как камешки. Но по ночам от реки тянет прохладой и туманом — густым, белёсым, он наползает на деревню, гасит звуки, крадёт очертания.

В такую ночь спится особенно сладко. Или не спится вовсе.

Дед Аким не спал.

Старая бессонница подняла его затемно, выгнала на крыльцо. Он сидел на лавке, закутавшись в телогрейку поверх ночной рубахи, и смотрел, как туман течёт по улице. Избы проступали из него смутными тенями. Старая липа у колодца тянула к небу корявые ветки — чёрные на сером, как пальцы, скрюченные артритом. Где-то далеко, за полем, сонно загудела корова — и смолкла, будто подавилась собственным голосом.

Тишина стояла такая, что звенело в ушах.

Дед Аким закурил. Огонёк сигареты дрожал в темноте, как маленький факел. Он курил и смотрел на старый сад, что чернел за пасекой. Яблони стояли плечом к плечу — корявые, замшелые, с дуплами, в которых, говорят, живут души. Дед Аким в это не верил, но на всякий случай крестился, когда проходил мимо.

Он затушил сигарету о перила и вдруг замер.

В саду кто-то был.

Фигура проявилась из тумана бесшумно — не вышла, а именно проявилась, как проступает изображение на фотобумаге. Женщина. Высокая, тонкая, в тёмном платке, который скрывал лицо. Юбка до земли — не то серая, не то белая, не то сотканная из самого тумана. Она двигалась медленно, неестественно плавно, и трава под её ногами не шевелилась. Ни шороха. Ни звука.

Дед Аким перекрестился. По спине пробежал холодок.

Женщина остановилась у старой яблони. Той самой — кривой, с чёрным дуплом в стволе. Местные обходили её стороной даже днём. Говорили, что в полночь там слышен плач. Что это дерево проклято. Что под ним зарыта не то трагедия, не то тайна, не то и то и другое. Говорили разное — но никто никогда не видел того, что видел сейчас дед Аким.

Она подняла руку. Медленно, текуче, как под водой.

Огонёк вспыхнул сам собой — без спичек, без зажигалки. Просто вспыхнул. За ним — второй. Третий.

Три свечи зажглись в дупле. Горели ровно, не мигая, хотя ветер трепал ветки яблони. Свет был не жёлтым, не тёплым — серебристым, холодным, как свет далёкой звезды. В этом свете фигура женщины казалась ещё более призрачной, ещё более нереальной.

Она стояла неподвижно. Смотрела на свечи. Ждала.

Дед Аким не дышал. Он знал, что это за ночь. Знал, кто эта женщина — вернее, кем она была когда-то. Легенду о Яблоневой деве рассказывали в деревне уже двадцать лет. Но одно дело — слушать байки у печки, и совсем другое — увидеть ЕЁ. Своими глазами. В тумане. За час до рассвета.

Час прошёл или минута — дед Аким не поручился бы. Время в такие ночи течёт иначе.

Свечи погасли разом — все три, как по команде. Женщина опустила руку. Повернулась — медленно, неестественно, как будто её тело не слушалось законов человеческой анатомии. И ушла в туман.

Растворилась. Исчезла.

Дед Аким выдохнул. Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Он только сейчас понял, что всё это время почти не дышал. Пальцы, сжимавшие перила, побелели. Сердце колотилось о рёбра, как птица о прутья клетки.

Он посидел ещё минуту. Поднялся — ноги не слушались. Перекрестился ещё раз и вошёл в избу. Плотно закрыл дверь. Задвинул засов.

У старой яблони не осталось никаких следов. Только три капли воска в дупле — но их никто не заметит. И туман, который ещё долго клубился у корней, будто не хотел отпускать это место.

Над Яблоневкой занимался рассвет — розовый, нежный, полный птичьего гомона. Заскрипели колодцы. Где-то хлопнула дверь. Деревня просыпалась, не зная, что этой ночью старая легенда снова стала явью.

Деревня просыпалась, не зная, что этой ночью старая легенда снова стала явью.

До следующего года. До следующей июльской ночи. До следующей тени в тумане. Если только через год что-то не изменится.

Автобус был из тех, про которые говорят «он ещё дедушку твоего возил».

Дребезжал всем корпусом, пах бензином, пылью и чьей-то придорожной шаурмой, которую предусмотрительный пассажир с заднего сиденья доедал уже полчаса, чавкая с таким упоением, что у Саши начал дёргаться глаз. Она сидела у окна, прижавшись лбом к стеклу, и смотрела, как за окном проплывают поля, перелески и покосившиеся указатели с названиями деревень, о которых она никогда не слышала.

Телефон в кармане был выключен уже третий час — и это было лучшее, что она сделала за последнюю неделю. А может, и за последние два года.

Телефон вообще в последнее время превратился в устройство для трансляции чужой уверенности. Артур писал с утра: «Как доехала?», «Напиши, как будешь на месте», «Я волнуюсь». Его мама — в общий чат: «Сашенька, Артур сказал, ты уехала? Надолго? А как же летние планы?» И смайлик-сердечко.

Саша выключила телефон, когда автобус проезжал мимо заправки с облупившейся вывеской «АЗС» и одинокой собакой, которая спала прямо у колонки, развалившись на спине и выставив брюхо солнцу. Пёс даже ухом не повёл. Вот он — дзен. Вот к чему надо стремиться.

Она снова прокрутила в голове тот вечер. Неделю назад. Квартира Артура — минимализм, белые стены, дизайнерский стол, на который нельзя ставить кружку без подставки. Они ужинали вдвоём, без родителей, и Артур был в хорошем настроении — рассказывал про новый проект, про тендер, про то, что осенью они, наверное, начнут делать ремонт в его квартире. «Ну, в нашей квартире», — поправился он с улыбкой.

Саша кивала. Ела пасту. Думала о том, что «наша квартира» — это его квартира, в которой у неё нет даже своей полки. Её вещи до сих пор лежали в чемодане в кладовке. Артур говорил: «Зачем распаковываться, если скоро переедем в большую?» Она не спорила.

— Кстати, — сказал он, наливая вино, — я тут прикинул: следующей осенью будет красиво. Свадьба в сентябре, золотая листва, фотки — огонь. Моя мама обрадуется. Ты же не против?

Он сказал это так, будто речь шла о покупке нового дивана. Легко. Невзначай. Как что-то, что уже решено и не требует обсуждения.

Саша замерла с вилкой в руке.

— Свадьба? — переспросила она.

— Ну да. Мы же два года вместе. Пора бы уже определяться. Я, конечно, не тороплю, но осенью — самое то. Я прикинул: загс, ресторан, гости. Ты как?

«Я как» — это было единственное, что он спросил. И то в конце. И то между делом.

— Я не знаю, — сказала Саша.

— Что — не знаешь? Ресторан? Я сам подберу, не переживай.

— Нет. Я не знаю, хочу ли я замуж. Вообще.

Он посмотрел на неё — не сердито, а с лёгким недоумением. Так смотрят на кошку, которая вдруг отказалась есть корм.

— Ну, все хотят. Это нормально. Ты просто не думала об этом. А я подумал. Ты скажешь спасибо потом.

— Артур, я серьёзно. Я не уверена.

— Саша, — он отложил вилку и взял её за руку. — Ты просто устала. У тебя заказ горит, ты не спала трое суток. Не принимай решений в таком состоянии. Отдохнёшь — и всё встанет на свои места.

— А если не встанет?

— Встанет, — он улыбнулся. — У нас всё хорошо. Мы же команда.

Команда. Это слово всегда её цепляло. В команде кто-то капитан, а кто-то — игрок на скамейке запасных. И Саша точно знала, кто из них кто.

Она не стала спорить. Допила вино. Убрала тарелки в посудомойку. А через три дня, роясь в кармане его пиджака в поисках чека на химчистку, нашла бархатную коробочку. Открыла. Кольцо. Простое, дорогое, с бриллиантом. Не в её вкусе — она любила винтажное серебро и камни с историей, — но очень в его. Правильное. Статусное. Как всё в его жизни.

Он купил кольцо. Не спросив. Даже не намекнув.

Саша закрыла коробочку. Положила обратно в карман. И в тот же вечер сказала Артуру, что ей нужно уехать. К бабушкиному дому. В деревню. Поработать, подумать.

Он не понял. Нахмурился.

— Что значит «подумать»? О чём тут думать? Всё же ясно.

— Мне не ясно. Мне нужно время.

— Сколько?

— Неделя. Может, две.

Он помолчал. Потом пожал плечами:

— Ладно. Отдохни. Только не затягивай. Осенью у нас планы.

Планы. У НАС. Она кивнула. Вышла. Села в такси. И только когда за окном поплыли московские пробки, выдохнула — длинно, с присвистом, как воздушный шарик, из которого наконец вынули пробку.

Автобус тряхнуло на ухабе. Саша стукнулась лбом о стекло.

— Осторожнее там, — раздался голос сзади. — Дороги у нас — сами видите. После зимы каждый год как после бомбёжки. В прошлом годе вообще фура в кювет съехала. Три дня доставали.

Саша обернулась. Сзади сидела женщина лет шестидесяти, в цветном платке, завязанном под подбородком тугим узлом. Платок был весёленький — в маках, — а вот лицо у женщины было серьёзное, изучающее. На коленях у неё стояла корзинка, накрытая полотенцем, и оттуда доносилось подозрительное копошение.

— А далеко ещё до Яблоневки? — спросила Саша.

— Минут через пятнадцать будем. А вы к кому? Я всех тут знаю. У нас не деревня — большая семья. Даже слишком большая. Иногда хочется никого не знать, но не получается.

— Я... к себе. Бабушкин дом. Мироновых.

Женщина всплеснула руками так, что корзинка подпрыгнула. Из-под полотенца высунулся жёлтый петушиный гребень и тут же спрятался обратно, издав возмущённое кудахтанье.

— Мироновых? Анны Степановны внучка? Да ты что! А я баба Нюра, из пятого дома. Мы с твоей бабушкой двадцать лет дружили. Она про тебя всё уши прожужжала: «Сашенька рисует, Сашенька в художку поступила, Сашенька в Москве теперь». Царствие небесное Анне Степановне, золотой человек была. Только вот характер — кремень. Если что решила — трактором не сдвинешь.

Саша улыбнулась. Про бабушкин характер она знала не понаслышке. Однажды та в одиночку перекрыла крышу, потому что «мужики нынче ненадёжные». Ей тогда было семьдесят два.

— А чего одна? Без мужа? Без парня? — баба Нюра подалась вперёд, и в её глазах зажёгся тот самый огонёк, который бывает у людей, искренне уверенных, что личная жизнь ближнего — это их профессиональный интерес.

— Парень в Москве. Я просто отдохнуть. Поработать.

— Отдохнуть — это правильно. У нас хорошо. Тихо. Воздух — ложкой ешь. Правда, скучно бывает, особенно молодым. Из молодых тут только Ромка Зорин, пасечник, да Катька Сомова, она при матери живёт. Мы с ней вместе в сельпо работаем, я за прилавком, она товар принимает. Ромка — тот бирюк бирюком, четвёртый год один, никого к себе не подпускает. А Катька... девочка хорошая. Хозяйственная. Очень хозяйственная. Чересчур даже.

Последнее слово было сказано с такой интонацией, что Саша сразу поняла: «хозяйственная» — это не комплимент. Это приговор.

— А что за легенда? — спросила Саша, вспомнив вдруг что-то смутное из детства. — Мне бабушка вроде рассказывала... про свечи какие-то?

— Ой! — баба Нюра снова всплеснула руками. Петух в корзинке возмущённо закудахтал, и она прикрикнула на него: — Цыц, Петруша! — и снова повернулась к Саше. — Ты про Яблоневую деву? Так это ж наша главная достопримечательность! Неужто не помнишь?

— Смутно. Я маленькая была.

— Ну так слушай. Двадцать лет назад жила тут девушка, Аня Орлова. Красивая, тихая, только несчастная. Родители — звери. Отец пил, мать бил. Аня влюбилась в парня — говорят, приезжего, — и решила с ним сбежать. Договорились встретиться ночью у старой яблони, что на краю сада. Она зажгла три свечи в дупле — условный знак: «Я здесь, я жду». А он не пришёл. Она прождала до рассвета, а потом пропала. Никто не знает куда. Может, утопла. Может, в город подалась. А может, и похуже что.