Немь - страница 2

— До июля накоплю на мотоцикл. На баржу его, до Карпогор, а оттуда уже своим ходом до Вологды. Чемодан к багажнику привяжу, небольшой. Чтобы ни у кого места не просить.

Люба рассмеялась и сказала, что на мотоцикле с чемоданом он свалится на первой же дороге за Карпогорами. Гена показал ей на клетчатом листе, где будет записывать получку, сколько оставит на еду и сколько отложит; по зимнику4 домой сейчас не выехать, летом без баржи тоже, зато в июле, по его подсчёту, всё должно было сойтись. Он объяснял терпеливо, не обижаясь на смех, и в каждом его «будет» слышалась уже проверенная вещь, как будто чемодан стоял у койки, мотоцикл ждал на берегу и оставалось только получить сдачу. Мне он показал клетку с оставшейся суммой и предложил проверить, потому что я всё ещё держала карандаш и потому что некоторые люди охотнее верят чужому счёту, чем своему, если речь идёт о будущем.

Я стояла сбоку, за его плечом. Люба видела лицо Гены, его руки и раскрытую тетрадь; мне из-за поднятого воротника досталась узкая полоска кожи на затылке. Волосы там темнели от воды. Ни одна снежинка не могла попасть под куртку так ровно, и капля, задержавшаяся у шва, не высыхала возле печки. Я задержала дыхание, как всегда делала, когда уже поздно было отводить глаза.

В ноябре Гена провалился под лёд. Толя вытащил его, Зоя Андреевна привела в чувство и велела лежать, а к понедельнику он опять таскал брёвна; эту часть истории Гена рассказывал охотно, прибавляя, что теперь ему не страшен никакой мороз. Я видела только затылок и то, как он улыбался Любе, когда она придвинула ему блокнот обратно. Этого хватило, чтобы понять, что ноябрь не кончился для него в понедельник. Сколько у него впереди, кожа не говорила. Для числа нужна была другая книга.

— Смотри, Нина, — сказала Люба, — ты теперь Гене пятак должна. Не забудь.

Я хотела сказать, что запомню сама. Вместо этого из горла вышел сиплый, слишком низкий звук, и Люба нахмурилась: зимой она каждый день слышала мой кашель, но голос после него обычно не становился таким. Я кивнула. Пока Гена переписывал свои суммы, мне пришлось опереться рукой о край прилавка и ждать, чтобы следующий вдох дошёл до самого низа груди. Монета лежала между нами, хотя её уже убрали в кассу.

— Ты бы тоже к Зое сходила, — сказала Люба. — Сколько можно с этим горлом.

Гена поднял голову. На секунду мне показалось, что он сейчас скажет про ноябрь и про то, как ему помогла Зоя Андреевна; он только закрыл тетрадь, убрал её во внутренний карман куртки и уступил мне дорогу к выходу.

— Там, у повети5, осторожней, — сказал он. — С крыши скользит. К лету починят.

Он опять сказал «к лету». Я взяла толстую тетрадь, которую не собиралась покупать, и не посмотрела ему в лицо, когда благодарила: за один день мне уже хватило взгляда на человека, уверенного, что дорога домой начинается в июле. Гена держал дверь, пока я проходила; за стеклом лежала широкая белая улица, и до повети было сорок три шага.

Дома я записала на первой странице: Гене — пять копеек.

* * *

К вечеру мне пришлось поставить тетрадь на колени: лежать и писать я не могла, кашель возвращался, стоило опустить голову ниже плеч. На первой странице было выведено, что я должна Гене пять копеек. Под этой строкой оставалось место для сочинения, но я так и не начала его, пока с кухни не донёсся стук отцовских сапог.

Отец вернулся со склада, положил на лавку газету и вытер руки об тряпку у печи. Два пальца на левой руке обрывались у первого сустава, и за столом он всегда переворачивал газету правой рукой, расправляя левой только углы. Сегодня он не развернул её сразу. Снял рабочую куртку, вынул из внутреннего кармана маленькую жестяную коробку и проверил, целы ли гвозди внутри. Потом поставил коробку на полку у двери.