Немь - страница 5

Я посмотрела снова. Сухо. В апреле.

Савва опустил ящик на настил. Донышко ударилось о доски, Гена обернулся и спросил, не помочь ли ему. Я не расслышала ответа. Воздух входил коротко, будто я уже поднялась бегом по взвозу, хотя до него было далеко. Люба перестала спорить с Геной и взяла меня под локоть тёплой ладонью.

— Нина, ты за солью? — спросила она. — Иди внутрь. На крыльце холодно.

Я прошла мимо Саввы к прилавку. Он не спросил, почему я стояла за косяком. Пока Люба отвешивала соль и отсчитывала спички, он поднимал ящики по одному, всякий раз поворачиваясь ко мне другой стороной. В последний раз он оставил один на земле, хотя на санках для тары ещё было место. Вошёл в магазин, положил на прилавок монету и попросил у Любы гвоздей, каких продают поштучно, самых длинных. Он стоял рядом, но не поднял головы, когда Люба подала мне сдачу.

Я знала, сколько бабушка написала ему в помяннике. Два года назад она показала мне рабочую страницу и заставила сверить фамилии, чтобы я привыкала к почерку, а не к словам с чужого голоса. Тогда строка Саввы показалась мне такой же прочной, как любая другая. Теперь цифра стояла за закрытой крышкой у бабушкиного окна, а человек, к которому она относилась, держал на ладони три железных гвоздя и ждал, пока Люба завернёт их в обрывок газеты.

Он увидел мою руку на прилавке. Я разжимала пальцы по одному: на четвёртом уже не хватило терпения, и пришлось начать заново. Савва убрал гвозди в карман, отвернулся к двери и сказал, что занесёт тару после обеда. Он произнёс это Любе, но она как раз перепроверяла вес соли и не слушала. Я видела его лицо только сбоку. Он видел моё полностью.

Мне ещё нужно было взять бабушкину третью покупку. Она стояла у меня на квитанции между солью и спичками, но буквы расплылись, когда я опустила на них взгляд. Я поднесла бумагу к самому свету, прочла: «мыло» — и попросила у Любы кусок. Та повторила слово без удивления, вынула с полки свёрток и положила рядом со спичками. Если она заметила, что я едва выговорила его, то решила не говорить об этом при Гене.

На улице Савва закреплял ящики верёвкой. Я взяла свою сумку и прошла вдоль стены, чтобы не заставлять его уступать дорогу второй раз. Он потянул верёвку, проверил узел и только тогда сказал:

— Ты к нам придёшь?

— К вам?

— К матери. После школы она дома.

Я хотела спросить, откуда он знает, что мне нужно к его матери. Он не сказал, что ждёт ответа, и не посмотрел на меня; второй конец верёвки всё ещё был у него в руке. Я кивнула. Он затянул узел, взялся за санки и повёл их к складу. Ни одна доска на них не скрипнула сильнее остальных.

* * *

У Шумовых пахло подгоревшим луком и выстиранным бельём. Мария Петровна открыла прежде, чем я успела отряхнуть снег с валенок, и сразу потянулась за моей сумкой. Я переставила её в другую руку: соль тянула вниз, а листы Риты, которые я несла в сумке, мялись под ней. Мария Петровна, небольшая, с тугой седой завивкой, повернула меня за плечи к кухне и указала на лавку, не спрашивая, почему пришла.

На столе стояли четыре тарелки. Одну ещё не наполнили. У печи сушился школьный шарф Вити, свёрнутый жгутом; мальчишка где-то в доме стучал дверцей шкафа и выкрикивал, что пропала его варежка. Мария Петровна ответила, что варежка на нём, и поставила передо мной тарелку с хлебом. Я взяла кусок, потому что она уже нарезала его и ждала, пока моя рука коснётся стола.