Октановы числа - страница 7

Я неуверенно покивал. Если честно, я вообще ничего не понял, но не стал говорить об этом.

Я покосился на лачугу: музыка из неё лилась тягучая, кантри тут звучало странно, почти пугающе — звуки были абсолютно чужими. В окне снова мелькнул тот самый гуманоид: он поднёс к широкому хоботу кружку, сделал глоток, потом вдруг замер, будто что-то услышал, и все три маленьких глаза на макушке уставились в нашу сторону.

Октаныч тут же опустил бинокль и пригнулся ещё ниже, будто хотел слиться с кустарником.

— Тихо… Сейчас главное — не дёргаться. Он не видит нас, но всегда предполагает, что мы здесь…

Гуманоид постоял так ещё секунд десять, потом тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и отошёл от окна. Музыка стала чуть тише.

— Что-то всё же заподозрил, засранец, — процедил старик, стискивая бинокль так, что побелели костяшки пальцев.

— Видишь ли, у зиголанаройцев очень развита интуиция и паранойя. Эти два качества переплетаются настолько тесно, что они сами не всегда могут отличить одно от другого. Для них подозрение — это уже, можно сказать, знание.

— Как ты его назвал? — Я попытался мысленно повторить это название, но мозг забуксовал на середине слова, решил не пытаться повторить это вслух, боясь язык переломать в трёх местах.

— А, не бери в голову, — махнул дед, будто отмахивался от комара. — Морковка! Нам нужна чёртова морковка! В идеале — две.

— А почему мы просто не попросим? Ну или хотя бы купим, давай. Их же там миллион, — не удержался я.

— А потому, что он ломит цену! — рявкнул он, тут же понизив голос, когда из лачуги донёсся резкий аккорд, будто музыка на секунду взвизгнула, реагируя на всплеск эмоций.

— Наглый сукин сын!

— Ты уже спрашивал? — удивился я.

— Да, и мы не договорились! — выдохнул Октаныч, и в его голосе прорезалась старая обида. — А затем я украл. А затем он заметил. А затем… — он сделал паузу, будто каждое слово давалось тяжело. Было видно, что старик прямо сильно обиделся на этого трёхглазого. — …Затем он установил неустанное круглосуточное наблюдение за полем.

— То есть он прямо вот знает, что ты придёшь воровать?

— Да! — Дед наконец посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло злорадство и желание как следует насолить. — И не ошибается, кстати.

Он припал к земле, потянул меня за рукав вниз, так что я уткнулся носом в сухую траву.— Ползём. И тихо. Пусть эти морковки думают, что это ветер шевелит стебли. Ни звука, понял?

Мы поползли вдоль забора, где камни лежали густо и прятали нас от окна. Забор тут был не сплошной: между костяными прутьями зияли щели, кое=где доски совсем прогнили и отвалились, оставив дыры, затянутые паутиной, которая на ощупь оказалась жёсткой, будто сплетённой из проволоки.

Старик замер у дыры, вжался в тень, будто хотел стать частью забора, и поманил меня к себе коротким, резким движением пальцев. Я подполз, чувствуя, как сердце колотится где=то в горле, а ладони скользят по шершавым камням.

— Держи, — прошептал он, протягивая мне небольшой, ничего не весящий мешочек из тёмной, почти чёрной ткани. Ткань была грубой: ворсистой, будто сотканной из крапивы или конопли, и на ощупь казалась просто ужасной.

— Что это? — одними губами спросил я.

— Тихий мешок, — так же шёпотом ответил дед, не сводя глаз с лачуги. — Любая тряска, любой шорох, любой звук — всё тонет в нём. А снаружи тишина! Замечательная вещь! Бери скорее!

— А на хрена они нам такие? — переспросил я, и у меня внутри всё забеспокоилось.