Октановы числа - страница 6

Я молча сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт горький комок беспомощности.

— Ну вот и договорились, — он убрал шокер обратно в карман.

Огонь тихо гудел, яйцо медленно меняло цвет с серого на тёплый янтарный, потом щёлкнуло, будто скорлупа сама решила сдаться, и по нише поплыл густой, пряный аромат. Я невольно втянул воздух, и желудок предательски отозвался совсем не робким урчанием, а требовательным гулом.

Дед заметил это и чуть усмехнулся:

— А говоришь, есть не хочешь.

Старик снял яйцо с огня, обстучал его веткой, кроша оболочку на мелкие чешуйки. Сняв скорлупу, внутри оказалось самое обыкновенное яйцо, только большое, от которого поднимался лёгкий пар. Он разрезал ножом его пополам, протянул мне одну половину:

— Держи. И не смотри на него, как на врага.

Я помялся, пальцы дрогнули, но я всё-таки взял кусок. Он был тёплым, почти живым на ощупь. Посмотрел, как старик ловко уплетает свою долю за обе щеки, и откусил — обычное яйцо.

— Ну? — не выдержал дед.

— Обычное яйцо, — буркнул я. Хотелось добавить: «Ещё бы соли и хлеба», но сказать об этом постеснялся.

— А ты думал, я тебя устрицами кормить буду? — проворчал он, стряхивая с пальцев золотистые крошки желтка.Я промолчал, чуть подумал, а затем спросил:

— Ну и… типа, кто мы такие?

— Мы древние монахи, — бросил старик и замолчал, уставившись кудато в тёмный угол.

— И всё? — удивился я. — Хочу подробностей! Хоть что-нибудь, чтобы понять, куда ты меня тащишь и зачем я тебе нужен!

Старик посмотрел на меня так, будто я его очень сильно достал. Он нервно почесал свою жиденькую бороду, вздохнул, провёл ладонью по краю фляги, откинул крышку, глотнул и, будто собравшись с мыслями, произнёс:

— Мы с тобой сраные монахи, ты да я! Существуем миллионы лет, уже и сам не помню сколько. Боремся с таким же древним, как и мы, злом. Сплошная банальщина! Я Валерьян Октаныч! А ты… как там тебя сейчас зовут?

— Алексей… — начал было я.

— Вот и оставайся им! — перебил старик. — А теперь давай, завязывай с расспросами. Пакуй свой зад, мы выдвигаемся.

Старик резко поднялся и отряхнул колени. Я торопливо дожевал яйцо, вытер руки о штаны и тоже поднялся. Старик собрал все свои вещи, и мы выдвинулись в путь.

По пути он стал рассказывать мне об этом месте, куда мы идём, и что нам там нужно будет делать.

Когда мы обогнули особенно высокую скалу, перед нами открылась широкая впадина, которая была огорожена старым забором, а всё дно усеяно мелкими растениями с фиолетовыми вершками.

Чуть поодаль стояло необычное для моего глаза жильё — круглое, с одним окном и дверью. Кровля выполнена в форме раковины улитки, даже пара антенн торчала, будто её глаза.

Из этой лачуги доносилась неземная музыка в стиле кантри, а в окне то и дело мелькал необычный гуманоид: у него была розовая кожа, нос опускался, словно небольшой широкий хобот, до подбородка, голова грушевидная, и на макушке, как у той самой улитки, на тоненьких ножках возвышались три маленьких глаза.

— Итак, мы на месте, — прошептал Октаныч, присев на одно колено, когда мы затаились в густом кустарнике. Он достал бинокль, наблюдал за местностью и сторожем и рассказывал.

— Тут живёт смотритель этой самой впадины, — тихо проговорил дед, не отрываясь от бинокля. — Он не злой, просто… педантичный. Любит порядок, любит, чтобы здесь всё шло по его правилам. Почему? Да потому, что это его дом, его огород! И он его защищает. У него есть оружие, что-то типа двустволки: если попадёт, башню к херам снесёт. Так что делаем всё тихо! Пробираемся, хватаем морковку и дёру. Всё понял?