Читать онлайн Кукуша - Олимпиада в дурдоме

Пролог

Тетрадь в клеенчатой обложке цвета засохшей крови лежала на столе. Я смотрел на нее уже десять минут. Десять минут — это шестьсот секунд. Шестьсот секунд — это время, за которое можно прочитать две страницы, выпить стакан воды или умереть от разрыва сердца. Я не умирал. Я просто смотрел. Я смотрел на эту тетрадь и чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Что-то ломается. Или наоборот — что-то встает на место. Я не знал, что именно. Но я знал, что эта тетрадь — моя.

Я взял ее в руки. Она была теплой. Она была живой. Она была моей. Я открыл первую страницу. Там было написано: "График мероприятий на октябрь. Культпросвет. Лариса Сергеевна". Я прочитал это три раза. Потом перечитал. Я знал эти слова. Я знал этот почерк. Я знал эту женщину. Лариса Сергеевна. Она была сотрудницей культпросвета. Она была красивой. Она была доброй. Она была моей. Она еще не знала этого. Но она узнает. Она узнает, кто я. Она узнает, что я сделаю. Она узнает, что я — король.

Я перелистнул страницу. Я увидел график. Даты. Время. Конкурсы. Чистка картофеля — 23 октября, 15:00. Шашки — 24 октября, 14:30. Рисунок — 25 октября, 10:00. Боулинг — 26 октября, 16:00. Хоровая битва — 27 октября, 11:00. Я прочитал каждую строчку. Я запомнил каждую дату. Я запомнил каждое время. Я запомнил каждое место. Это был мой путь. Моя карта. Моя стратегия.

Я закрыл тетрадь. Я положил ее под матрас. Я лег на койку. Я смотрел в потолок. Сорок три трещины. Я сосчитал их. Я пересчитал. Снова сорок три. Я люблю это число. Оно простое. Оно надежное. Оно как я. Простое и надежное. Я — Арнольд Поварешкин. Мне тридцать четыре года. Я живу в психоневрологическом интернате "Тихий сад" уже четыре года, три месяца и девять дней. У меня параноидная шизофрения. Я слышу голоса. Они кричат по ночам. Они говорят, что я ничтожество. Они говорят, что я никогда ничего не добьюсь. Они говорят, что мама была права, когда ушла.

Но я докажу им, что они ошибаются. Я докажу это с помощью этой тетради. Я докажу это с помощью конкурсов. Я докажу это с помощью побед. Я стану королем. Королем "Тихого сада". Королем своей жизни.

Я закрыл глаза. Я слышал голоса. Они шептали: "Ты не сможешь. Ты слаб. Ты никто. Ты ничто". Я не слушал их. Я слушал тишину. Тишину, которая была внутри меня. Она говорила: "Ты сможешь. Ты сильный. Ты — Арнольд. Ты — король".

Я открыл глаза. Я улыбнулся. Я знал, что это будет трудно. Я знал, что будут ошибки. Я знал, что будут поражения. Но я знал, что я смогу. Потому что у меня есть план. У меня есть стратегия. У меня есть тетрадь.

Тетрадь в клеенчатой обложке цвета засохшей крови.

Моя тетрадь.

Моя победа.

Моя жизнь.

Два месяца спустя. Издание книги.

Я сидел в книжном магазине. Вокруг меня было много людей. Они держали в руках книги. Мои книги. Книги с моей историей. Книги с моей жизнью. Книги с моей любовью. Я смотрел на них и не верил своим глазам. Я — Арнольд Поварешкин. Пациент. Садовник. Муж. Теперь еще и герой книги. Я никогда не думал, что смогу дойти до этого. Я никогда не думал, что моя история будет услышана. Но она была услышана. Она была прочитана. Она была понята.

Лариса сидела рядом. Она держала мою руку. Она улыбалась. Она была счастлива. Мы были счастливы. Мы смотрели на людей, которые читали нашу книгу. Нашу историю. Нашу любовь.

— Арнольд, — сказала Лариса. — Ты гордишься собой?

— Да, — сказал я. — Я горжусь. Но я горжусь не только собой. Я горжусь нами. Я горжусь тем, что мы сделали. Я горжусь тем, что мы показали миру, что любовь побеждает все.

— Что ты чувствуешь сейчас?

— Я чувствую покой. Тишину. Тепло. Я чувствую, что я живу. Я чувствую, что я счастлив. Я чувствую, что я — Арнольд.

— Это самое главное.

— Да, — сказал я. — Это самое главное.

Я смотрел на людей. Они читали мою историю. Они переживали мои победы. Они переживали мои поражения. Они переживали мою любовь. Они переживали мою жизнь.

— Лариса, — сказал я. — Ты думаешь, они поймут?

— Они поймут, — сказала она. — Потому что это настоящая история. Это не выдумка. Это жизнь. А жизнь всегда понятна.

Я улыбнулся. Я взял книгу в руки. Я открыл первую страницу. Там было написано: "Посвящается Арнольду Поварешкину — человеку, который научил меня тому, что даже в темноте можно выращивать цветы". Я прочитал это. Я перечитал это. Я чувствовал, как слезы снова текут по моим щекам.

— Лариса, — сказал я. — Это прекрасно.

— Это ты, — сказала она. — Ты прекрасен.

Мы сидели в книжном магазине. Мы держались за руки. Мы смотрели на людей. Мы смотрели на книги. Мы смотрели на жизнь. Мы были счастливы.

И я знал, что это не конец. Это продолжение. Продолжение моей жизни. Продолжение моей любви. Продолжение моей истории. Истории, которая началась с тетради в клеенчатой обложке цвета засохшей крови.

Я закрыл глаза. Я слышал голоса. Но они были тихими. Они были добрыми. Они говорили: "Ты — молодец. Ты — справился. Ты — Арнольд. Ты — любим. Ты — счастлив. Ты — живой".

Я открыл глаза. Я улыбнулся. Я смотрел на мир. На красивый мир. На мир, в котором я был Арнольдом. Человеком. Садовником. Мужем. Героем. Я был всем, чем хотел быть.

— Лариса, — сказал я. — Я готов.

— Готов к чему? — спросила она.

— К жизни, — сказал я. — К нашей жизни. К нашему будущему. К нашей любви.

Мы встали. Мы вышли из книжного магазина. Мы вышли в мир. Мы вышли в жизнь. Мы вышли в будущее.

Мы были вместе. Мы были живы. Мы были счастливы. Мы были свободны. Мы были любовью. Мы были жизнью.

И все началось с тетради в клеенчатой обложке цвета засохшей крови.

Глава 1. Дебют Петрова в палате № 4

Я выиграл чемпионат по чистке картофеля за тридцать семь секунд до того, как старшая медсестра Зинаида Павловна сказала: «Начали».

Это не магия времени. Это математика. Если ты знаешь, что нож у тебя в руке будет лежать под углом в сорок два градуса, если ты заранее намочил клубень в кружке с водой ровно на семь секунд (не больше, иначе кожура размокает и скользит под пальцами, превращаясь в мокрую тряпку), а главное — если ты знаешь, что Зинаида Павловна всегда затягивает команду «Начали» на полтакта, потому что у нее проблемы с дикцией после инсульта 2008 года, — то ты стартуешь на рефлексе, когда ее губы складываются в букву «Н», а не когда звук достигает твоих ушей.

В моем ухе вживлен чип. Нет, не в буквальном смысле. У меня нет скальпеля, а у санитаров Семена и Гриши есть приказ обыскивать меня после завтрака, чтобы я не тащил в палату вилки, ложки, проволоку, стеклянные осколки и прочие вещи, которые можно превратить в инструмент для автономного вскрытия черепа. Но чип есть. Я встроил его из графика Ларисы. Я скопировал ее почерк на свою сетчатку. Я запомнил каждую букву, каждую закорючку, каждое исправление — там, где она ошиблась в дате и зачеркнула число. Там было двадцать девятое февраля. Она перепутала месяц. Я запомнил это и понял: Лариса не идеальна. Лариса — человек. Значит, она допускает ошибки. Значит, ее можно просчитать. Значит, ее можно победить.

Тетрадь в клеенчатой обложке цвета засохшей крови лежит под моим матрасом. Там 198 страниц. Я знаю каждую. Я знаю, что двадцать третьего октября в 14:30 — шашки, тема «Дебют Петрова». Я знаю, что двадцать четвертого октября в 10:00 — конкурс рисунка «Мой внутренний мир». Я знаю, что двадцать пятого в 15:00 — эстафета с мешочком на голове. Я знаю, что двадцать шестого в 11:00 — битва хоров между первым и вторым отделением. Я знаю, что двадцать седьмого — выходной, но в выходные у Ларисы свидание с каким-то мужчиной в сером пальто, и она не будет заполнять тетрадь, потому что она будет красить губы перед зеркалом в сестринской и улыбаться своему отражению. Это не в тетради. Это я сам выяснил. Я наблюдал. Наблюдение — это спорт. Спорт — это наблюдение. Все остальное — просто исполнение.

Я готовился к эстафете три ночи. Ходил по периметру палаты, от двери до окна, ровно семнадцать шагов, с мешочком гречки на макушке. Если гречка падала, я начинал сначала. В первую ночь я уронил ее двести четыре раза. Во вторую — пятьдесят. В третью — ноль. Я стоял в тишине, где за стеной храпел Петр Семенович, а в коридоре дребезжал телевизор — там крутили какой-то старый фильм про войну, и голоса дикторов звучали как далекий артиллерийский обстрел, — и я чувствовал, как мои позвонки выстраиваются в одну линию с гравитацией. Позвонок С1 — атлант — держит череп. Позвонок С2 — аксис — отвечает за поворот головы. Я повернул голову влево — мешок не упал. Я повернул голову вправо — мешок не упал. Я моргнул — мешок не упал. Я стал идеальной вертикалью. Идеальный мешок не падает. Идеальный человек не падает.

Если бы я не был Арнольдом Поварешкиным, пациентом психоневрологического интерната «Тихий сад» с диагнозом «параноидная шизофрения, стадия субкомпенсации», я был бы олимпийским чемпионом по ходьбе с предметом на голове. Если бы я украл график работы биржи, я был бы миллиардером. Но Лариса работает в культпросвете, поэтому я буду королем этой деревни.

Деревня. Здесь все называют это «деревней». «Тихий сад» — это не больница. Это «учреждение закрытого типа с элементами реабилитации». У нас есть забор. У нас есть проходная. У нас есть распорядок дня, где подъем в семь, завтрак в семь тридцать, обед в тринадцать, ужин в девятнадцать и отбой в двадцать два. Между этими точками — пустота. Пустота, которую Лариса заполняет соревнованиями. Она не знает, что она спасает меня. Она думает, что она просто работник культпросвета с тетрадкой. Но она — дирижер моего оркестра. Ее тетрадка — это партитура. А я — единственный музыкант, который выучил все ноты наизусть.

— Арнольд Поварешкин, — объявила Лариса сегодня утром, и ее голос дрогнул на моей фамилии так, будто она вынимает занозу длинными тонкими пальцами с обгрызенными ногтями. Я заметил это еще месяц назад. Она грызет ногти, когда нервничает. Она нервничает, когда я выигрываю. Я выигрываю, потому что она нервничает. Это замкнутый круг, и я держу его на цепочке. — Первое место. Очистка. Скорость и качество.

Она протянула мне синюю грамоту с золотым тиснением. На грамоте было написано «Самый ловкий». Я не смотрел на грамоту. Я смотрел на ее пальцы. Средний палец левой руки — в чернилах. Фиолетовых. Значит, она переписывала расписание. Значит, она что-то поменяла. Тетрадь под матрасом стала на один килограмм тяжелее. Чернила пахнут так же, как пахнут мысли — кисловато и тревожно. Я вдохнул этот запах, когда она наклонилась надо мной. Это был запах перемен. Я люблю перемены. Потому что я всегда готов к ним.

— Благодарю, Лариса Сергеевна, — сказал я, и мой голос звучал как голос человека, который не слышал внутри себя криков уже три дня, два часа и четырнадцать минут. Я считал. Счет ведется с того момента, как я закрыл уши подушкой и прошептал: «График. Только график». Голоса замолчали. Они всегда замолкают, когда я произношу эту мантру. График — это мой экзоскелет. Моя броня. Моя святая троица — дата, время, дисциплина.

Она улыбнулась. Она всегда улыбается, когда я называю ее по имени-отчеству. Это моя психологическая разведка. Улыбка означает, что она чувствует себя в безопасности. В безопасности рядом со мной. Глупая женщина. Никто не должен чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, который знает, что она переписывает расписание. Никто не должен чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, который знает, что она пьет чай с двумя ложками сахара, но помешивает его левой рукой, потому что правая занята телефоном. Я знаю, что она смотрит сериалы до полуночи и приходит на работу с красными глазами. Я знаю, что она боится мышей, но никому не говорит. Я знаю, что она мечтает уволиться, но не увольняется, потому что у нее ипотека. Я знаю все. Я — архивариус ее маленькой жизни. И она даже не подозревает, что ее тетрадь — это мой талмуд, моя библия, моя инструкция по выживанию в мире, где каждое утро начинается с крика за стеной.