Остролист - страница 5

Они не двигались. Вообще. Никто не шевелился, не переминался с ноги на ногу, не поворачивал головы. Шесть фигур застыли в абсолютной неподвижности, и только их глаза — пустые, чёрные провалы — следили за каждым движением Райна. От этого взгляда двенадцати неживых глаз у него по спине пробежал холодок, липкий и неприятный, как прикосновение мокрой тряпки.

Райн узнал не всех. Некоторые лица были ему незнакомы — может, из старых, ещё допожарных захоронений. Но в центре, чуть впереди остальных, стоял тот, кого он знал слишком хорошо.

Сайлас Морвуд.

Райн никогда не видел Морвуда при жизни, но слышал историю от отца, а отец — от своего отца. Историю эту на кладбище передавали шёпотом, стараясь не привлекать внимания самого Морвуда.

Сын обедневшего дворянина из хорошей семьи, которую разорил отец-картёжник. В двадцать три года убил восемь человек — семь женщин и одного мужчину, который пытался защитить сестру. Ловили его три года, судили два дня, повесили через час после приговора. Он улыбался и сам накинул петлю на шею.

Похоронили его здесь, в безымянной могиле, без камня, без креста, без молитвы.

Но он не ушёл.

Морвуд улыбнулся.

У него было красивое лицо — тонкие черты, острый подбородок, тёмные глаза, в которых даже после смерти горел ум. Он носил камзол, который повесили вместе с ним, и кружевное жабо, давно истлевшее в земле, но здесь, на границе миров, сохранившее форму. Кружево на его шее было идеально белым, нетронутым тлением, и это выглядело страшнее любых лохмотьев. Он выглядел как дворянин, собравшийся на бал. Только на шее темнела полоса от верёвки — багровая, вздутая, будто её сдавили только вчера.

— Смотритель. — Сказал Морвуд.

Голос его звучал мягко, почти ласково. Так говорят с детьми или с любимыми женщинами.

— Прогуливаешься?

Райн не ответил. Прошёл мимо, стараясь держаться ровно, не ускорять шаг. Он чувствовал их буравящие взгляды на спине. Шесть пар глаз, провожающих его до поворота, в которых не было ничего, кроме голода.

Там, где тропа уходила к южным воротам, он позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких со свистом — он даже не заметил, что всё это время не дышал.

Морвуд и его свора. Тёмные.

Так называли их остальные призраки — шёпотом, стараясь не привлекать внимания. Они не делали ничего запретного. Они просто ждали.

Райн не знал чего, но это «чего» пугало его сильнее, чем любое проклятие.

Томас дошёл до сторожки, когда небо на востоке начало светлеть.

Внутри было холодно, пахло сыростью и вчерашним чаем. Запах остывшего жира и золы въелся в стены, смешиваясь с сыростью, и теперь висел в воздухе тяжёлым, осязаемым облаком. Райн разжёг очаг, повесил котелок с водой и сел на единственный стул. Дерево под ним жалобно скрипнуло, но выдержало.

В окно было видно кладбище. Надгробья выступали из тумана, как зубы из больной десны. Где-то там, у восточной стены, Морвуд смотрел на Лондон так же, как Уильям Харпер у западных ворот. Только Уильям смотрел с тоской, а Морвуд — с голодом.

Райн отхлебнул холодного чая из кружки. Чай был горьким и отдавал жестью.

За воротами, на дороге, ведущей в Лондон, зажглись первые фонари. Там начинался день. Здесь начиналось то же, что всегда.

Тишина.

Райн сидел и смотрел, как свет медленно заливает кладбище, как призраки уходят в тени, как туман поднимается к небу. Он думал о кузнеце, о его внуке, о словах, которые нужно передать. Думал о Морвуде, о его улыбке, о голоде в глазах.