Остролист - страница 6

Свет за окном становился всё ярче, золотил верхушки крестов, но в сторожке всё ещё было сумрачно и холодно. Райн сидел, сжимая в пальцах пустую кружку, и слушал, как за стеной начинается новый день.

Он не знал тогда, что этот день станет последним спокойным днём в его жизни.

Что через неделю он впервые увидит девочку с остролистом в руках.

Что через месяц начнётся охота, которая изменит всё.

Он просто сидел и смотрел в окно.

А за окном начинался новый день.

ГЛАВА 2. ТЕНЬ С ВЕРЕВКОЙ НА ШЕЕ

Дождь начался после полудня и не прекращался до вечера.

Райн чинил крышу сторожки — старая дранка сгнила за зиму, и вода текла прямо на кровать. Он возился с досками уже третий час, промокший до нитки, злой на дождь, на крышу, на весь мир, когда почувствовал его.

Это было как удар под дых — внезапный, без предупреждения. Воздух вокруг стал тяжёлым, спёртым, будто кто-то невидимый накрыл всю сторожку стеклянным колпаком и выкачал из-под него половину воздуха. Райн замер, не дыша, прислушиваясь не ушами — кожей.

Мёртвые всегда появлялись иначе, чем живые.

Живые издавали звуки — шаги, дыхание, шорох одежды. Живые пахли потом, духами, едой, дымом. Живые были тёплыми, и даже в темноте их можно было почувствовать кожей.

Мёртвые приходили в тишине.

Сначала менялся воздух. Он становился плотнее, словно перед грозой, только без электричества — с чем-то древним, могильным. В горле появлялся привкус сырой земли и старой известки, как если бы Райн стоял у только что вырытой могилы и жадно вдыхал испарения. Потом тускнел свет — даже в пасмурный день становилось темнее, будто кто-то набрасывал на мир полупрозрачную вуаль. И наступала тишина. Абсолютная. Даже дождь переставал стучать по крыше, даже ветер замирал.

Райн замер с молотком в руке. Доска, которую он прибивал, повисла криво, гвоздь торчал наружу. Вода сбегала с козырька крыши прямо за шиворот, но он не чувствовал холода — только ледяной ком где-то в груди.

Томас обернулся и увидел призрака человека, которого повесили.

Райн видел таких раньше. Повешенные всегда выглядели одинаково: голова чуть набок, словно верёвка всё ещё держит шею, тёмная полоса на коже, глаза навыкате. Но этот отличался. Обычно повешенные смотрели вниз — на свои руки, на землю, на могилу, из которой вышли. Стыдились или не могли забыть последние мгновения. Этот смотрел прямо. В глаза.

И в глазах его горело не отчаяние — расчёт.

Он был выше Райна, худой до прозрачности. Одежда висела на нём лохмотьями, но сквозь прорехи просвечивало не тело, а серая муть, как сквозь запотевшее стекло. Самое страшное было в лице — красивое, тонкое, с правильными чертами, оно казалось живым, пока взгляд не опускался ниже подбородка. Там, на шее, темнела верёвка. Она была частью его — чёрная, толстая, с узлами, въевшаяся в кожу так глубоко, что казалось, он родился с ней.

Райн спрыгнул с крыши. Доски стукнули о землю, он наступил в лужу, но не обратил внимания. Холодная вода мгновенно пропитала сапоги, обожгла щиколотки. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с потом, затекал за воротник. Он не сводил глаз с призрака.

— Томас Райн, — сказал призрак.

Голос у него был сиплый, с хрипотцой — верёвка повредила гортань, и смерть сохранила этот звук навсегда. Он резал слух, как ржавое лезвие по стеклу. Райн слышал такие голоса у всех повешенных. Со временем привык. Но к этому голосу привыкнуть было нельзя — слишком много в нём было жизни, слишком много желания.