Остролист - страница 7

— Кто ты? — спросил Райн.

— Меня звали Джонатан Крич. При жизни.

— И что тебе нужно, Джонатан Крич?

Призрак шагнул ближе. От него повеяло холодом — не тем, зимним, от которого хочется закутаться в плащ, а другим, внутренним, выстужающим кости изнутри. Райн почувствовал, как немеют кончики пальцев, сжимающих молоток. Райн увидел верёвку — она была частью него, вросла в шею, свисала концами на грудь, истлевшая, но вечная. Такие верёвки носили все повешенные. Символ их смерти, их позора, их вечного напоминания. У некоторых верёвки были почти не видны, стёрлись за годы. У Крича — чёрная, толстая, с узлами.

— Ты носишь письма, смотритель. Я знаю. Ты носишь слова от мёртвых живым.

Райн молчал. Он не отрицал — бесполезно. Призраки всегда знали правду.

— Не всем, — сказал он наконец. — И не всегда.

— Мне — всегда.

Призрак протянул руку. В ней возник конверт — плотная бумага, каких сейчас не делают, сургучная печать с оттиском, который Райн не разглядел, и даже чернила, которые при жизни давно бы выцвели. Здесь, на границе миров, вещи сохраняли форму дольше, чем люди. Иногда — навсегда.

Томас взял письмо. Бумага была не просто холодной — она обжигала холодом, как лёд, который невозможно выпустить из рук. Пальцы на мгновение онемели, потеряли чувствительность, но он не выпустил конверт. Он лежал в ладони тяжёлый, плотный, настоящий — единственная реальная вещь в этом неестественном мире, где дождь перестал стучать, а воздух застыл.

— Кому? — спросил он.

— Эрику Патчу. Таверна «Старый дуб» на Грейсчерч-стрит.

Райн кивнул. Спрятал письмо во внутренний карман плаща. Бумага неприятно холодила грудь даже сквозь ткань. Призрак не уходил. Стоял под дождём, который теперь снова стучал по крыше, по земле, по надгробьям — тишина кончилась, когда призрак заговорил. Дождь падал сквозь него, не задерживаясь. Капли проходили сквозь его плечи, голову, грудь и падали на землю, будто он был сделан из тумана.

— Что-то ещё? — спросил Райн.

— Знаешь, за что меня повесили?

— Не интересуюсь.

— За то, что я делал людям больно. И получал от этого удовольствие.

Крич улыбнулся — щербатым ртом, чёрным от смерти. Улыбка была неправильной — слишком широкой, слишком радостной для мёртвого лица. Глаза при этом оставались пустыми, как у рыбы на прилавке. В улыбке его не было ничего человеческого. Только память о том, что когда-то было удовольствием.

— Три женщины, смотритель. Три. Я держал их в подвале по неделе. А потом резал. Медленно. Чтобы слушать, как они кричат.

Райн молчал.

Он слышал такие признания не в первый раз. Мёртвые любили хвастаться своими грехами — живым было страшно, мёртвым всё равно. Но в голосе Крича было что-то особенное. Не гордость — гордости не было. Была тоска. По тем минутам, когда он чувствовал себя живым.

— Знаешь, что хуже всего в смерти, смотритель? — продолжал Крич. — Не отсутствие боли. Я боли не боялся. Отсутствие возможности сделать больно другим. Здесь мы только смотрим. Только помним. Только ждём.

Он шагнул ближе. Холод ударил в лицо, заставив Райна зажмуриться на мгновение. Райн не отступил. Смотреть в глаза убийце, чувствовать его дыхание — если у мёртвых есть дыхание — было страшно, но показывать страх нельзя. Мёртвые чувствуют страх. Мёртвые питаются страхом.

— Я бы всё отдал, — прошептал призрак, и в голосе его впервые проступило что-то настоящее, не игра, — всё отдал, чтобы снова вдохнуть воздух свободы. Хотя бы раз. Хотя бы глоток. Чтобы снова чувствовать ветер на лице. Снова стоять под дождём. Снова дышать.