Парадизо - страница 4



– Папа, давай я согрею воду?

– Нет. Просто делай как можешь, – прохрипел он, стиснул край раковины и уронил голову на руки. Я прикоснулась к его телу холодной тряпкой, и его костлявые плечи дернулись, я смотрела, как позвонки едва не прорывают кожу.


В деревне любые вести разлетаются быстро, но вести о смерти – быстрее всего. Папа едва успел одеться, когда пришла мать Риты с большой корзиной, накрытой тканью. Луиджи Поззетти, отец моей подруги, был плотником, поэтому ему приходилось сколачивать гробы. Со временем он еще стал и обряжать покойников. Но Луиджи уже несколько лет в деревне не было, он ушел воевать. Без него подготовкой умерших к погребению занималась его жена Ада, мать Риты.

В дом к тете меня пустили, только когда Эрнесто обмыли, одели в воскресную одежду и положили на кровать. Рот и глаза ему закрыли, руки скрестили на груди. Мясной запах исчез, вытесненный резким духом карболового мыла и камфары.

Свечи продавались по карточкам, у нас было лишь несколько огарков, поэтому тетя запалила промасленные лоскутки в банке, отчего комната быстро наполнилась серым чадом.

Потом пришел священник. Он читал молитвы и говорил о том, что умершие отправляются на небеса подобно Иисусу. Я вспомнила фреску в церкви над алтарем, на которой Иисус возносился в бирюзовую высь, а вокруг него парили ангелы, и представила, как то же самое проделывает Эрнесто, нахально улыбаясь и помахивая руками.

Я не сводила глаз с Эрнесто, ждала, когда его тело приподнимется, чтобы отправиться на небо, но он лежал неподвижно, пока священник помазывал его елеем и окроплял святой водой. Капли медленно стекали по щекам Эрнесто.

– Он плачет? – спросила я, но мне никто не ответил.

Горе дзии Мины проявлялось каменным спокойствием. После того как ушел священник, она сказала, что хочет побыть с сыном наедине.

На ужин мама подала хлеб и бульон, но никто из нас есть не мог. Стол отмыли от крови, на месте, где лежал Эрнесто, остались лишь влажное пятно и запах уксуса. Кастрюля полной стояла в центре пятна, пока бульон не остыл. Тем вечером меня раньше обычного отправили спать.

– Луиджи, что стало с теми парнями? – услышала я мамин голос.

– Эти немецкие выродки ворвались в дом, – сипло ответил отец, голос его сел от слез. – Парней заблокировали на втором этаже. У них не было ни единого шанса.

– Немцы убили их?

– Не на месте. Вывели на пьяццу, выгнали людей из церкви, затем построили парней в ряд и расстреляли у всех на глазах. Трупы бросили на ступенях церкви – тоже чтобы все видели. Еще совсем мальчишки, дети, Тереза. Не старше четырнадцати, и каждый наверняка потерял отца, дядю или брата.

На миг воцарилась тишина, которую прервал жалобный мамин возглас.

– Но Эрнесто? Почему его убили?

– Наверное, он побежал искать нас, – тихо ответил папа. – Если бы он только укрылся в церкви с остальными!

– Боже, это все я виновата! Почему я не разрешила Эрнесто пойти с нами?! Почему я оставила его на площади? Я и Грациэллу могла там оставить! Да я почти оставила! Ее тоже могли застрелить!

– Тереза, ты не могла ничего знать. Никто не мог. Думаешь, имей я хоть какое-то представление о том, что там случится, я позволил бы вам с Грациэллой пойти со мной в деревню? Никто не знал, что удумали те мальчишки. Наверняка и матери их ничего не знали. Ты не виновата. Никто не виноват.

Я слышала, как плачет мама, убирая нетронутый ужин. Ее слова эхом раздавались у меня в ушах. Что случилось бы, если бы она и вправду оставила меня с Эрнесто стоять в очереди? Побежала бы я прятаться в церковь или кинулась следом за Эрнесто?